300 дней взаймы - Алексей Хренов

Немцы били по тёмной массе катера, по вспышкам, по силуэтам на палубе, по воде у борта. Кого успели втянуть наверх, кого не успели — с берега разобрать было невозможно.

Штумпфенбах решил, что разберётся потом.

Через минуту катер уже разворачивался в бухте. С кормы ударил второй пулемёт, и фельдфебель снова очень полюбил камни.

Потом англичане ушли.

Двое патрульных оказались ранены, пулемётчик — убит.

Штумпфенбах разбил людей на пары и приказал обыскать берег, дорогу и ближайшие фермы. Пляж прочесали. Камни осмотрели. Сараи проверили дважды. Следов не нашли.

Примерно через час патруль вернулся к каменной ограде.

Там, где лежали велосипеды, было почти пусто.

Почти — потому что последний велосипед как раз уходил вдаль по дороге между изгородями.

Сидевший на нём француз крутил педали со спокойной хозяйственной сосредоточенностью, будто всю жизнь ездил именно на этом немецком армейском велосипеде.

— Хальт! — заорал Штумпфенбах.

Француз обернулся и вежливо помахал рукой.

Карабины хлопнули ему вслед.

Пули ушли в изгородь, в камни и в нормандскую ночь. Велосипед звякнул звонком, подпрыгнул на кочке и скрылся за кустами.

Там, где лежали велосипеды, стало совсем пусто.

А за несколько десятков минут до этого один из этих велосипедов начал новую, гораздо более интересную службу.

В жизни человек цепляется за мокрый камень, потом скользит обратно, потом ударяется коленом, потом вспоминает несколько важных слов из русского военного опыта — и только после этого выползает на берег, оставляя за собой мокрую дорожку, как очень сердитая улитка с карабином.

На пляже было темно, громко и мокро.

Немцы вдали ещё стреляли по катеру. Потом катер ответил с кормы, и немцы, судя по звукам, прониклись и сразу стали гораздо ниже ростом.

Лёха этим воспользовался.

Он пригнулся, подхватил карабин, который уже был скорее палкой для храбрости, чем оружием, и бодро порысил прочь от воды. Рысь получалась хромая, мокрая и без малейшего достоинства, зато в правильную сторону — от немцев.

Впереди темнела тропинка. Она уходила от бухты между каменными стенками, потом вильнула, поднялась чуть выше, нырнула между двумя изгородями и вывела его к дорожке среди кустов.

И там, пробежав немного, Лёха увидел чудо.

У каменной стенки, в траве, лежали велосипеды.

Несколько штук. Новенькие, немецкие, армейские, брошенные как попало. С багажниками, фарами и такой возмутительной исправностью, что у нормального советского лётчика на секунду перехватило дыхание.

Лёха остановился и подозрительно оглянулся по сторонам, всё ещё не веря своей удаче.

Посмотрел назад, где внизу хлопали выстрелы, орали люди и кто-то очень старательно пытался убить кого-то другого.

— Ну наконец-то, — сказал он. — Ладно, зелёные проходимцы, половину за катер, считай, сочлись!

Он выбрал ближайший, самый симпатичный, с большим железным ящиком под рамой и огромной фарой, перекинул ногу через раму, и через несколько секунд Лёха, с удовольствием вспоминая пионерское детство, покатил по дороге между живыми изгородями.

Через пару минут навстречу из темноты вынырнули двое местных.

Французы шарахнулись в стороны, увидев мокрого человека в чужой форме, с карабином за спиной, на немецком армейском велосипеде, несущегося со стороны стрельбы.

— Бонжур! — вежливо крикнул Лёха по-французски, не снижая хода. — Там впереди полно совершенно бесплатных велосипедов! Не опоздайте!

Французы переглянулись.

— Бонжур, месье! — радостно ответили ему вслед. — После поворота держитесь левее! Потом тропа пойдёт между изгородями!

Вопросы о происхождении бесплатных велосипедов, политической обстановке и мокром месье с карабином они, видимо, решили обсудить позже. После изучения имущества.

Лёха свернул налево.

Тропа действительно пошла между изгородями. Узкая, тёмная, с глубокими колеями, лужами и ветками, которые старались хлестнуть по лицу каждого, кто ночью ехал здесь без приглашения. Велосипед подпрыгивал, звякал, скрипел, но исправно нёсся вперёд.

А где-то там, вдали, местные жители, не дожидаясь окончания боевых действий, приступали к эвакуации немецкого велосипедного парка.

Поднятая тревога ничего не дала. Обшарили дворы, сараи, курятники и все ближайшие фермы. Велосипеды растворились среди изгородей, просёлков и нормандского крестьянского хозяйства. К утру в округе не осталось ни одного француза, который вообще понимал, что такое велосипед.

Петляя, путаясь, пару раз возвращаясь, Лёха к утру всё-таки добрался до той самой фермы.

Дорога заняла почти всю ночь. Он прятался от машин, от патрулей, от случайных людей и один раз — от коровы, которая в темноте показалась ему немецким бронетранспортёром. К утру Лёха промок окончательно, продрог и возненавидел велосипедные войска.

На ферме его узнали.

Не сказать, чтобы сильно обрадовались. Скорее, посмотрели удивлённо, как смотрят на человека, который вчера ночью исчез, а утром вернулся мокрый, злой и почему-то уже на немецком велосипеде.

Но пустили внутрь и накормили — хлебом, сыром, чем-то горячим из щербатой миски.

Радиомашины, разумеется, уже не было.

— Где все? — спросил Лёха.

Хозяин пожал плечами.

Хозяин посмотрел на жену. Жена посмотрела на потолок. Потолок, судя по всему, тоже был в Сопротивлении и ничего не выдал.

— Там, — сказал он и махнул рукой куда-то на юг.

— Информативно. — Лёха потёр лицо ладонями.

Радиомашина растворилась в оккупированной Франции вместе с документами, кодами, партизанами и последней надеждой вызвать англичан ещё раз нормальным способом.

Зато велосипед вызвал почти восторг. Особенно после того, как в ящичке под рамой нашлись три немецкие гранаты. Велосипед предложили спрятать сразу. После сегодняшней ночи, похоже, вся округа приобрела бесценный опыт по исчезновению немецких велосипедов.

Рассекать по Франции на краденом велосипеде в изгвазданной форме оберста было, конечно, можно. Но недолго. Собственно, до первого немецкого патруля.

— Да, — горько согласился Лёха. — Велосипед лучше спрятать. А меня, видимо, придётся закопать рядом.

Хозяева переглянулись, подумали и вынесли суждение:

— Нет, месье, не так сразу, — уверенно заключила хозяйка. — Сначал вам надо сходить помолиться.

Лёха поднял глаза, пытаясь найти юмор в сказанном.

— Сейчас самое время.

Серые усталые глаза смотрели серьёзно и озабоченно.

Через пять минут выяснилось, что молитва во Франции требует полного переодевания.

Из сундука появился жуткий серый, мятый гражданский пиджак. Его последний владелец умер явно не от старости, а от стыда. К пиджаку прилагались штаны, которые могли дать пиджаку фору.

Прекрасные немецкие сапоги оберста вызвали оживлённую дискуссию. В итоге Лёха плюнул и отказался менять их на предлагаемые деревянные говнодавы, хотя хозяйка утверждала, что в таких сапогах молиться можно только в немецкой комендатуре. После обработки камнем и дворовой грязью сапоги, к ужасу хозяев, потеряли гордость, блеск и значительную часть германского достоинства.