Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

Я засмеялся, и это вышло само, без моего участия.

— Вот, — сказал он с удовольствием. — А дома не смеются. Дома говорят «опять».

По краю у него, в зеркале, дёргалось мелкое рыжее: человек опаздывал, и больше с ним ничего не происходило. На морозилке рыжее на секунду отпустило, и под ним прошло тёплое, с жёлтым, какое бывает у человека, которому самому нравится, как он сказал. Лезть дальше мне было незачем: помощи он не просил, плохо ему не было, ему было некогда. Я отвернулся к дороге и до «Южной» смотрел в зеркало только по делу.

Я думал про вечер.

Сегодня я хотел приехать раньше Леры. Не как в последние недели, когда я влетал в дом после восьми, а она уже стояла у плиты, а по-настоящему, чтобы к её приезду на плите уже что-то было. Пасту я умею. Из-за неё Лера однажды объявила, что выходит за меня замуж, и с тех пор я готовлю её не чаще раза в месяц, чтобы не обесценивать. Нужен был хлеб и нормальный сыр, а не тот, что лежит у нас в холодильнике с прошлой недели. Барона выгулять до её приезда, а не после. Телефон положить на подоконник экраном вниз и забыть, где подоконник.

Это было не извинение. Ни за последние недели, когда я разговаривал с Ройтманом больше, чем с ней, ни за ту жизнь, в которой ужины мне назначал помощник, а я приходил к горячему. Мне просто хотелось с ней поужинать. Самому. Первый раз за день мысль ушла дальше конверта, и ушла недалеко, на кухню, и мне там понравилось.

План был на один вечер. Я не обещал себе, что теперь так будет всегда.

К «Южной» мы подъезжали, когда я дошёл в голове до сыра.

— Вам где удобнее? — спросил я.

Он подался вперёд, между сиденьями, и посмотрел направо.

— Там чуть дальше. К «Колумбусу». Где «Снежная королева».

— Это уже «Пражская».

— Ну да. Я ж говорю, чуть дальше. Южка — это я так, для разгона. Скажешь человеку «Пражская», он задумается. А на Южку все едут не думая.

— Ну едем, чего уж, — сказал я.

— Ну и я о чём.

«Чуть дальше» вышло на одну станцию, и мне было по пути, так что спорить было не о чем. Торговый центр вырос справа серым боком, длинный, с парковкой и редкими флагами.

— Куртку жене забрать, — сказал он, хотя я не спрашивал. — Отложили до двух. Размер она мне утром сказала, я записал. Бумажка дома. Так что беру по памяти, а если не тот, скажу, что в «Снежной королеве» перепутали. Переживёт. А перезванивать не буду, а то снова скажет что я все забываю.

Я усмехнулся.

— Успеете.

— Теперь успею.

Я глянул в зеркало. Рыжее на нём сгустилось и тянуло вперёд, к дверям, но это было рыжее человека, которому через десять минут отдадут куртку, и ничего больше. Где там внутри «Снежная королева», я не знал, и ему было не нужно, чтобы я знал.

— Куда подъехать?

— Да вон, где встать можно. — Он показал рукой между сиденьями. — Я дальше сам дойду, мне полезно.

Я перестроился, включил поворотник и встал в карман у тротуара, где стояли до меня и будут стоять после. Поставил на нейтралку, нажал аварийку и повернулся назад сказать «приехали».

И не сказал.

Лицо у него было небритое с утра, воротник так и остался загнутым, рука на замке ремня безопасности. Всё это было на месте. А вокруг него пространство стало глубоким, глубже салона, глубже машины, как будто заднее сиденье стояло на краю пропасти, а я час вёз его и не замечал.

Первое, что я подумал: свет. Солнце било в его окно, и я решил, что это тень от стойки, от чего угодно. Я чуть сдвинулся. Тень не сдвинулась. Это было не тёмное по краю и не то серое, которое я видел на людях, когда им плохо. Темнота шевелилась. Края у неё клубились и заворачивались внутрь, сами в себя, а середина не светлела, и взгляд проваливался туда и не находил, за что зацепиться. Минуту назад в зеркале на нём было рыжее. Обычное рыжее опаздывающего человека, я на него и смотреть толком не стал. Куда оно делось за минуту, я не понимал.

Снаружи был обычный светлый день. Приборы горели, аварийка тикала, в лобовом стекле стояла парковка, и по ней женщина катила тележку. Только вокруг человека на заднем сиденье была другая плотность, и его будто вырезали отдельно из этого дня. Сам он ничего не замечал. Ему не было холодно, он смотрел в окно, искал глазами вход и был тот же человек, что рассказывал про морозилку.

— Ну всё, куртка моя, — сказал он в окно, довольный.

Я кивнул. Или мне показалось, что кивнул.

Плечо у меня само отошло к двери. Ладонь на руле сжалась и я перестал дышать, а заметил это, только когда грудь попросила воздуха. Хорошо, что машина уже стояла. В ушах тонко зазвенело, и я ещё успел подумать: ну вот, после такого утра голова поехала, Захаров, пароль, оно и накрыло. Мысль была удобная, я за неё подержался секунду. Потом посмотрел ему на руку и её через клубни черноты было почти не видно и голова тут была ни при чём. Голова у меня работала, а объяснить ничего не могла.

Я отвёл глаза, на парковку, на тележку, и посмотрел снова, теперь в зеркало.

Чернота не делась никуда. В зеркале она была такая же, как через плечо.

Чёрное я видел и раньше. Я цеплялся за это, как за перила. Ночью у гостиницы «Серпухов» ко мне сел мужик лет пятидесяти и попросил на Оку, к набережной, и вокруг него стояла чёрная дыра отчаяния, такая, что гасила фонарь. Другой, тоже ночью, упал на сиденье, и салон залило чёрным, вязким, как застывающий гудрон, с алыми прожилками злости. Но то был цвет. Его можно было разглядеть, у него было дно, и он сходился с человеком: один не хотел жить, другой ехал с готовым решением в голове. Тогда я знал, что делать, и у Оки закончилось двумя стаканчиками растворимого кофе из ларька у шавермы. Интересно, как