Бабник. Назад в СССР 4 - Роман Фабров

На десерт я оставил «Двадцать лет спустя» Антонова и «Спасибо за сына и за дочь» Боярского. Но едва закончил последнюю песню, как заметил, что хозяева приуныли. В глазах обоих блеснула грусть, а Аннушка и вовсе принялась вытирать слёзы салфеткой. Похоже, я невольно задел какую‑то их болезненную струну. Не хотелось, чтобы такой прекрасный вечер заканчивался на минорной ноте, поэтому я решил, что на сегодня с музыкой достаточно.

— Прекрасный инструмент, — искренне восхитился я, заглушив ладонью последний затихающий аккорд. — Звучит просто невероятно, честное слово.

— От сына осталась… — глухо произнёс Фёдор Павлович, глядя куда‑то мимо меня. — Покупали ему пару лет назад, думали, увлечётся, играть начнёт. Но как‑то с музыкой у него не заладилось. Да и некогда было — постоянные рейсы. Водителем автобуса он работал, на междугородных маршрутах. Немного побренчал и отложил в сторону. Так она в углу его комнаты и стоит до сих пор. Егорушка наш в прошлом апреле… погиб, — всхлипывая, добавила тётя Аня. — В автоаварии. В его рейсовый автобус на трассе грузовик на полной скорости врезался. Скоро уж год, как…

В комнате повисла тяжёлая тишина.

— Соболезную… — негромко ответил я, понимая, что любые утешения с моей стороны сейчас прозвучали бы неуместно.

Дядя Федя молча поднялся, тяжело опёрся о край стола и, извинившись, вышел покурить на балкон. Я немного выждал, аккуратно прислонил «Кремону» к серванту и вышел следом.

Огонёк сигареты тускло тлел в полумраке. Фёдор Павлович затянулся, выпустил струю дыма и, не поворачивая головы, тихо произнёс:

— Знаешь, Лёшка… Я ведь почему там, в больнице, к тебе сразу так душой проникся? Не просто из‑за того, что ты хороший парень или потому, что играешь такие красивые и душевные песни. Ты на нашего Егорушку очень похож. И характером, и взглядом. Я как тебя на соседней койке увидел, у меня аж сердце тогда чуть не остановилось. Думал, мне померещилось!

Тут до меня наконец дошло, почему этот взрослый мужик с первого дня так ко мне привязался и в палате относился почти как к родному сыну.

Дело было не только в нашей общей больничной истории. Я напоминал ему сына, которого они с Аннушкой потеряли. Внутри что‑то болезненно сжалось, и я просто молча положил руку ему на плечо, давая понять, что всё понимаю.

Когда я наконец начал собираться домой, на часах было уже почти десять вечера. А до дома ещё добираться добрых полчаса на метро. Тётя Аня на кухне о чём‑то негромко пошепталась с мужем, а потом вынесла в коридор ту самую «Кремону», уже бережно упакованную в плотный брезентовый чехол.

— Лёшенька, возьми, — твёрдо сказала она, протягивая мне инструмент. — Мы тут с Федей посоветовались… В общем, забирай её себе. Пусть она играет, приносит людям счастье и радость, пусть звучит в твоих руках, а не стоит мёртвым грузом и пылится в пустой комнате. Сыну бы это понравилось, мы точно знаем.

Я от такого подарка буквально ошалел и принялся наотрез отказываться:

— Ну что вы, тёть Ань, дядь Федь! Это же слишком дорогая вещь, да и память… Не могу я её взять, честное слово!

Но Фёдор Павлович настойчиво шагнул вперёд и, положив мне ладонь на плечо, посмотрел прямо в глаза.

— Бери, Алексей. Не обижай стариков. Для нас это важно. Считай, это наш тебе подарок. Будешь по случаю в наших краях — обязательно заходи. Может, ещё раз поиграешь для нас, если звёзды сложатся. Ведь чем чёрт не шутит? Так ведь, Ань?

Возражать дальше было бы верхом эгоизма и неуважения — я видел, что их желание оставить инструмент искреннее. Пришлось согласиться.

И вот спустя четверть часа я уже шёл по притихшему заснеженному городу, бережно неся чехол с чехословацкой акустикой. Мороз приятно холодил лицо, под ногами поскрипывал снег, а впереди яркими огнями светилась станция метро.

Домой я возвращался уставший, но довольный. В руках у меня был настоящий музыкальный клад, и я уже представлял, как завтра приду с ним на репетицию и как мои пацаны разинут рты от восторга.

На следующий день я провалялся в кровати почти до обеда. Никаких особых причин торопиться с подъёмом не было, и только настойчивое желание организма освободить мочевой пузырь наконец‑таки заставило меня выбраться из‑под тёплого одеяла.

Бабули на кухне, как ни странно, не оказалось. Она устроилась в комнате родителей и увлечённо смотрела телевизор. Не желая мешать ей, я на цыпочках проскользнул мимо, привёл себя в порядок и отправился на кухню завтракать. Хотя, если посмотреть на часы, это был, скорее всего, ранний обед, нежели поздний завтрак.

На скорую руку я пожарил яичницу с «Чайной» колбасой, заварил крепкого чаю и уселся за стол. Рядом лежал свежий номер «Работницы». Я лениво полистал журнал, пока завтракал: пробежался глазами по советам про заготовки, задержался на выкройке платья, посмеялся над письмом читательницы, отодвинул его в сторону и снова вернулся к яичнице.

И тут отчего‑то я особенно остро ощутил, как мне не хватает сейчас ароматного натурального кофе. Там, в моём времени, кажется, каждый второй начинал утро с чашки этого бодрящего напитка, а многие и вовсе не представляли без него жизни, ежедневно глотая литрами в одноразовых стаканчиках.

Здесь же, в СССР, мне приходилось довольствоваться обычным чёрным чаем. Впрочем, чего жаловаться: чай со слоном тоже был весьма неплох.

Я как раз домывал посуду, когда на кухне появилась бабуля. Увидев меня у раковины, она тут же всплеснула руками и запричитала:

— Ты чего это, Лёшка? Давай я сама всё помою. Тебе доктор сказал лежать!

— Да мне не трудно, бабуль, — отозвался в ответ я, ополаскивая грязную тарелку.

Особого внимания на её стенания я не обратил и спокойно закончил мыть посуду. Мне действительно было несложно, да и оставалось-то всего ничего. Бабуля ещё немного поворчала, но так, скорее для проформы, чем всерьёз. Закончив, я вытер руки полотенцем, хитро подмигнул ей и заявил:

— Ты, бабуль, давай не ворчи, а то ведь возьму и песню про тебя придумаю.

Она посмотрела на меня с явным недоверием.

— Ой, придумщик выискался! Болтун ты, Лёшка, вот кто.

Это меня, признаться, слегка задело. Нет, ну как так? Родная бабка, а в собственного внука не верит! Придётся наглядно продемонстрировать, на что я способен.

Я отправился к себе в комнату и вскоре вернулся на кухню с новым инструментом. Бабуля с любопытством смотрела