Пятая тетрадь - Александр Фрост

Морозов прочёл это и записал в тетради:

«Онъ тридцать одинъ годъ выписывалъ межи, чтобы рѣшать споры о землѣ.

И между дѣломъ составилъ то, чего ни одинъ учёный не составилъ бы за сто лѣтъ.

И не зналъ объ этомъ, покуда ему не написали изъ Томска.

Изъ чего слѣдуетъ, что человѣкъ рѣдко знаетъ, что изъ сдѣланнаго имъ окажется важнымъ».

Молодого человека в хорошем пальто искали двенадцать дней.

Искали не по приметам: Морозов, наученный делом двадцать третьего года, приметам не верил.

Искали по бумагам.

Он рассудил так: человек, пришедший к Сташевскому по делу Терентьева, либо родня ему, либо служит с ним, либо ведёт его дело.

Проверили родню: брата нет, сын шести лет.

Проверили сослуживцев по коммунальному отделу: там служило сорок два человека, из них подходящих по возрасту — одиннадцать, и всех одиннадцать проверили за четыре дня.

Ничего.

И тогда Морозов сделал то, что за двенадцать лет вошло у него в привычку: пошёл не от людей, а от бумаги.

Он поднял дело Терентьева целиком — всё, что скопилось с апреля, — и стал смотреть не содержание, а подписи и почерки.

Заявление писано не Терентьевым: почерк писарский, а подписал он сам.

Жалоба — тем же почерком.

Ходатайство об ускорении — тем же.

Три бумаги, писанные одной рукой.

Морозов сличил этот почерк с образцами сорока двух служащих коммунального отдела — и не нашёл.

После этого он сделал третье, и оно дало ответ.

Он пошёл в нотариальную контору.

Их в городе к двадцать пятому году было две, и в обеих велись книги: кто, когда и по какому делу составлял бумаги за плату.

Почерк нашёлся во второй.

Он принадлежал частному поверенному — так в двадцать пятом году назывались люди, ведущие чужие дела за деньги, — по фамилии Ланской, тридцати одного года.

Морозов посмотрел на эту фамилию и вспомнил, что она у него уже была: в двадцать первом году, по делу об ограблениях по мандату, он проверял человека с такой фамилией и отбросил его, потому что тот оказался левшой.

Он проверил.

Это был другой Ланской: сын того самого, двадцать первого года.

Проверять Ланского Морозов взялся сам и взялся осторожно: тот был человек грамотный, ведший чужие дела, и всякое неловкое движение он бы заметил.

Оттого сперва проверили бумаги.

За двадцать четвёртый и двадцать пятый годы Ланской вёл в городе, по книгам нотариальных контор и по судебным делам, сорок одно дело.

Из них тридцать четыре — обыкновенные: наследства, разделы, взыскания.

Шесть — жилищные.

И одно — дело Терентьева об участке на Обском проспекте.

Морозов посмотрел на суммы и отметил единственное, что имело значение: гонорар по всем прочим делам был от десяти до пятидесяти рублей, а по этому — двести и тридцать процентов с выигранного.

Двести сорок саженей на Обском проспекте в двадцать пятом году стоили, по справке коммунального отдела, около двенадцати тысяч.

Тридцать процентов от двенадцати тысяч — три тысячи шестьсот.

Морозов записал эту цифру и подчеркнул.

Ланского взяли восьмого ноября.

Он не сопротивлялся и держался спокойно: человек грамотный, знающий порядок, с бумагами в кармане.

Морозов допрашивал его вдвоём с Шумским и вёл допрос по своему обыкновению: начал с того, где человек считает себя правым.

— Аркадий Львович, вы ведёте дела за деньги.

— Веду.

— Это дозволено?

— Дозволено, — сказал Ланской. — Я имею регистрацию и плачу налог.

— И сколько вы за год ведёте?

— Около двадцати.

— И какие?

— Всякие, — сказал поверенный. — Наследства, разделы, взыскания. Я, товарищ инспектор, тем и кормлюсь, что люди не умеют написать бумагу.

Морозов отметил про себя, что он не солгал ни в одном из четырёх ответов, хотя мог солгать в каждом.

Он отвечал два дня и отвечал так, что Морозов на второй день сказал Шумскому:

— Иван Никитич, он говорит правду, и в этом вся трудность.

Правда была такая.

Ланской вёл дело Терентьева с апреля за двести рублей и тридцать процентов с выигранного.

В августе он ходил к Сташевскому — один раз, по своей охоте, и не для угроз.

Он предлагал деньги.

Он предложил ему три тысячи рублей за то, чтобы в повторном заключении было написано иначе — не ложь, а неопределённость: что по имеющимся сведениям установить принадлежность участка с достоверностью не представляется возможным.

— И что он?

— Отказал, — сказал Ланской.

— Как отказал?

— Молча, — сказал поверенный. — Он выслушал, встал и отворил мне дверь. И сказал одну фразу.

— Какую?

Ланской посмотрел на Морозова.

— Он сказал: «Я тридцать один год записываю, как было. Не для того, чтобы после написать, как не было».

Ланской не убивал, и Морозов это установил за четыре дня.

В ночь на двадцатое сентября он был дома, при жене и тёще, и обе показали, и соседи подтвердили, и, что вернее всего, в ту ночь у него болел ребёнок и в третьем часу к ним ходили за фельдшером.

Дело встало.

Оно встало на том, что теперь было известно всё, кроме главного: кому понадобилось убивать старика, если подкупить его не удалось, а справка его всё равно была уже дана в июне.

Морозов сидел над этим неделю и на восьмой день сделал то, что делал за двенадцать лет всякий раз, когда упирался.

Он переписал дело набело, от первой строки.

И, переписывая, остановился на том, чего не заметил в сентябре.

Тетради.

В сундуке лежало восемь тетрадей.

А в описи, составленной им же двадцать первого сентября, значилось восемь.

Но в тетрадях была нумерация — старик нумеровал их сам, на обложках, — и номера шли: первая, вторая, третья, четвёртая, шестая, седьмая, восьмая, девятая.

Пятой не было.

Морозов проверил и убедился: пятая тетрадь у Сташевского была и содержала, судя по оглавлению в девятой, выписки по городским участкам.

По городским.

То есть по тем самым.

Он записал это и подчеркнул трижды:

«Изъ сундука взята одна тетрадь. Денегъ въ сорокъ два рубля не взяли, а тетрадь взяли.

Стало быть, убивали не за справку, которая дана, а за то, изъ чего она дана.

Онъ давалъ заключенія по своимъ тетрадямъ. Уничтожь тетрадь — и заключеніе нечѣмъ подтвердить».

Прежде того он проверил себя — потому что находка отсутствующей тетради была из тех, что