Пятая тетрадь - Александр Фрост
Копию сняли.
Морозов проверил это лично в мае двадцать шестого и записал у себя: «Сняли. Хранятъ въ двухъ мѣстахъ. Десятая моя записка подѣйствовала — третья изъ десяти».
Пластину — ту, что лежала на дне сундука, — он вернул не сразу.
Он держал её при деле до марта двадцать шестого, а после, когда приговор вступил в силу и вещественные доказательства подлежали разрешению, подал рапорт.
В рапорте значилось, что означенная пластина к делу отношения не имеет, наследников у покойного нет, дочь его находится за границей, и что податель просит передать её в губернский музей как предмет древности.
Резолюция была: передать.
Он отвёз её сам и отдал Незлобину.
— Тридцать пятая, — сказал заведующий музеем, сверившись с описью. — Александр Петрович, а откуда она у покойного?
— Не знаю, — сказал Морозов. — Я спрашивал в управлении и у соседей. Никто не знает. Он о ней никому не говорил.
— И в тетрадях нет?
— Нет.
Незлобин записал в инвентарь: «№ 35. Пластина мѣдная, зверь. Происхожденіе неизвѣстно. Поступила отъ угол. розыска 14 марта 1926 г.»
Морозов посмотрел на эту строчку.
Из сорока восьми у него теперь было тридцать пять.
Пять числились утраченными.
Одна лежала где-то в Петрограде, в казённом шкафу, о котором он не знал ничего с семнадцатого года.
И семь оставались неизвестно где.
Он посидел у Незлобина ещё полчаса — они пили чай, и заведующий рассказывал, что музею обещают в двадцать седьмом году отдельное здание, — а после пошёл домой пешком через весь город.
Стоял март двадцать шестого года.
Двенадцатого февраля город переименовали: он стал Новосибирском, и на вывесках учреждений уже перебивали названия.
Морозов шёл по Красному проспекту и думал о том, что название это он знает.
Он знал его всю ту, первую свою жизнь.
Он вырос в городе с этим названием, ходил по этим улицам, которых ещё нет, и помнил площадь, которой ещё нет, и метро, которого не будет ещё пятьдесят лет.
И вот город назвали так при нём.
Он дошёл до дома, поднялся к себе, зажёг лампу и достал тетрадь.
Он писал в тот вечер долго и написал то, чего не писал двенадцать лет.
Он написал про тот город.
Не про дело, не про вещи и не про службу.
Он написал, каким был Новосибирск, который он помнил: широкий, бетонный, с трамваями и с домами в девять этажей, с мостом через Обь, по которому ходят автомобили, с театром, похожим на огромный купол.
Он писал это три часа и исписал одиннадцать страниц.
А в конце приписал:
«Записываю сіе по совѣту Гавріила Кондратьевича, данному имъ въ 1922 году, за два дня до смерти.
Онъ сказалъ: записывай, а то забудется.
Я одиннадцать лѣтъ полагалъ сіе стариковскою блажью.
Нынче мнѣ пятьдесятъ пять, я не вижу свѣта, читаю въ стёклахъ и нынче вечеромъ битый часъ вспоминалъ, какого цвѣта были троллейбусы.
Вспомнилъ: желтые».