Абиссинец 1889. Том 3 - Сергей Насоновский

О киле пока пришлось забыть. Овсянников запретил снимать людей с пикетов и разъездов ради забавы и написал окружному атаману. Эпов его поддержал.

— Ничего, — сказал Прохор. — Кила от нас не убежит. Разберемся с этими лесными духами, тогда и козловским бока намнем.

На третий день после возвращения со смотра я впервые после ранения вышел на занятие вместе со всеми. Юдинцев разрешил понемногу нагружать руку, и задачи мне давали соответствующие.

Приходил и Овсянников. По его настоянию в подготовку добавили ночные занятия: пароли и отзывы, передвижение в темноте и кое-что еще.

Дважды нас поднимали по внезапной тревоге, и мы занимали заранее назначенные места у Гнилого Лога.

От дел в правлении меня освободили лишь частично. По-прежнему приходилось переписывать приказы, сводить донесения разъездов и вести ведомость патронов учебной команды. Парамон уже оправился, но Овсянников отчего-то продолжал держать меня при себе.

В редкие свободные часы я убегал на свой пай. Очертания будущего двора уже обозначились, сруб куреня поднялся почти до окон. Работали артелью, по очереди: сегодня у меня, завтра у Остапенко, послезавтра у Моренченко. Часть задатка мастерам уже выплатили, благо деньги имелись.

Я обходил стены, прикидывал, где сложить печь и какие сделать окна. От будущего крыльца до кравцовского заплота было рукой подать. И я снова вспомнил наш разговор с крестным, в голове опять ожил замысел хода между куренями.

— Ты сперва крышу над головой получи, а уж потом думай дальше, — наставлял Степан Анисимович, когда я снова сунулся к нему с этой задумкой. — У тебя вон что на носу, а ты землю рыть собрался.

О сватовстве дома говорили каждый вечер, словно вокруг больше ничего и не происходило.

Акулина Никитична распределяла обязанности, подойдя к делу со всей серьезностью. Пелагея собиралась печь каравай, гладила ручники, откладывала подарки. Один крестный казался невозмутимым, хотя я заметил, как он каждый вечер проверяет бутыль, предназначенную для рукобития.

Дружки тоже готовились. Прохор, Меренский, Олег, Илька и Моренченко почти каждый вечер собирались у нас во дворе и учили кубанские припевки.

Однажды вечером Илька подозвал меня и протянул десять рублей.

— Ты чего это, брат? — спросил я.

— Пять за помощь в продаже пушнины, так по правде будет. Еще пять от меня на подарок Саше.

— Много, Илька. — Сумма и впрямь выходила серьезная.

— Моя пушнина, моя цена, — отрезал Илька. — Бери, анда.

Отговориться не вышло. На эти деньги я купил у приезжего торговца серьги с маленькими голубыми камнями.

Накануне Успения Овсянников вызвал меня в правление.

— Завтра, говорят, свататься собрался? — спросил он, не отрываясь от рапорта.

— Да, собираюсь, Глеб Маркелович.

— Добре, добре. — Он поставил подпись и отложил перо.

— На Успение и следующий день свободен, можешь в правлении не появляться. Занимайся своими делами. Но товарищам передай, чтобы все прошло чинно: никакой стрельбы и рукомашества.

— Понял, господин атаман.

— Тогда ступай с Богом, жених. — Овсянников улыбнулся шире.

Утро пятнадцатого августа выдалось ясным и прохладным. Над Уссури лежала легкая дымка, таявшая под лучами восходящего солнца.

Проснулся я задолго до рассвета. Лежал, глядя в потолок, и слушал, как в горнице хлопочут женщины.

Дверь приоткрылась, и ко мне заглянул Олег.

— Не спишь?

— Какой уж тут сон, братец?

— Вставай тогда. Бабушка велела тебя в баню сгонять, а потом одевать станут.

— Я и сам оденусь, не калечный чай.

— Это ты ей скажи, — ухмыльнулся Олег.

Баню истопили еще затемно, и к утру она уже почти остыла. Я обмылся, причесал волосы и вернулся в курень, где ждала праздничная справа. Сапоги я начистил до блеска еще с вечера.

— Не вертись, — ворчала Акулина Никитична, проверяя каждый крючок на чекмене и поправляя ворот. — Жених ты или где? Должен выглядеть справно, а не как прости Господи кто.

— Матушка, оставьте вы его уже в покое, — пришел на помощь Степан Анисимович. — Продохнуть Андрюхе дайте.

Крестный уже облачился в парадную справу. Пелагея Александровна надела праздничную парочку и темный шелковый платок. Акулина Никитична тоже принарядилась.

На столе лежали подарки.

Отдельные свертки приготовили для бабы Серафимы, Анны Григорьевны и Юдинцева.

Для Саши Пелагея Александровна сложила в ларец тонкую шаль, ленты, гребень и серебряный образок Богородицы. Рядом лежали мои серьги с маленькими голубыми камнями.

— Думаете, достаточно, бабушка? — спросил я, оглядывая приготовленное.

— Невесту один раз сватают. Все тут по уму, Андрюша, — успокоила меня Акулина Никитична.

Каравай лежал на красивом вышитом рушнике. Ждала своего часа и бутыль для рукобития.

После праздничной молитвы станичники разошлись по домам. Большого гулянья в этот день не устраивали. Мы наскоро пообедали в семейном кругу, но мне кусок в горло не лез.

— Поешь, Андрюша. — Акулина Никитична придвинула ко мне миску. — На пустой живот свататься нельзя, примета дурная. Потом всю жизнь из пустой чашки хлебать станете.

Пришлось собраться и доесть все, что было мне в тарелку положено.

К полудню начали сходиться дружки. Первым явился Илька в праздничном гольдском халате-кафтане, расшитом узорами. За ним пришли Мельников и Меренский. Последним появился Моренченко при полном параде, в нарядной черкеске.

Степан Анисимович оглядел собравшуюся ватагу.

— Слушайте порядок, братцы, и на ус мотайте. До двора идем чинно, не орем, песен не играем. У нас нынче сватовство, а не свадьба. У ворот остановимся, говорить буду я. Вперед не лезть.

— Не переживай, Абиссинец, — Моренченко хлопнул меня по плечу. — Ежели в отказ пойдут, в ту же ночь сами невесту тебе умыкнем.

Акулина Никитична только кулаком перед носом кубанца помахала.

— С Богом, крестник.

До подворья бабы Серафимы шли, как уговорились. Из окон и из-за плетней выглядывали казачки, за нами увязалась детвора. Такое событие в Лончаково было не утаить.

— Жениха ведут! — крикнул кто-то.

— Гляди, гляди, кабы не сбежал!

На подначки я не отвечал. Идти было недалеко, и вскоре крестный остановился у ворот, велев дружкам ждать.

В дом сперва вошли только сваты и я.

Мы поднялись на крыльцо, оставив оружие в сенях. Степан Анисимович поправил фуражку, постучал в притолоку: — Молитвами святых отцов наших — Аминь, — прозвучал ответ "изнутри". Крестный первым переступил порог. В горнице нас уже ждали.

Под