Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

На первой странице стояло:

«Тетрадь для записей по Волчебродскому врачебному участку. Врачъ Д. А. Вершининъ. Заведена сентября 14 дня 1903 года».

Дальше шёл приём дел.

Дом принят от подрядчика недостроенным: печи дымят обе, полы в палатах не крашены, ледник не вырыт. Инструмента по описи двадцать девять предметов, годных к употреблению — половина. Фельдшер, писал Вершинин, человек знающий и рукастый, однако третий день нетрезв, а заменить его некем да и незачем.

Тут я перевернул страницу быстрее, чем следовало. А зачем, спрашивается? Кто кого тут стыдится — я его или он меня?..

Обход участка он расписал столбиком. Полежаевка — девять вёрст, дорога грейдерная. Малый Скит — четырнадцать, весной сообщения нет вовсе, а жители по вере лечатся у своей старухи. Гарь — двадцать две версты, лесная дача, увечья от валки и от топора, пьянство.

Четыре деревни. Те же четыре...

Ниже он выписал дворы, откуда были больные за первый месяц. Осокины. Лапшины. Сурины, двое. Я читал эти фамилии и слышал, как их выкликают у меня в коридоре по вторникам...

На следующем развороте оказался чертёж: кружки с мелкими подписями, от каждого стрелка к реке. Колодцы. Пятнадцать штук, с пометками, какая в котором вода на вкус.

А в конце, отдельной строкой, без связи с предыдущим:

«Управа даёт тому, кто написал понятно. Нужду она в расчёт не берёт. Три года я сего не разумел».

Тетрадь я закрыл и посидел ещё немного, глядя на лампу...

Потом убрал её в шкаф, под стопку историй болезни, и лёг. Спалось скверно. Страшного в тетради не нашлось ни строчки, а вот поди ж ты: сидел человек за этим самым столом и писал ровно те же слова, что пишу я...

Утром пришёл Лапин. Натощак и в четверг, как было велено: первая его уступка мне за полгода.

Давление померил, порошки выписал, про соль поговорили. А на пороге он обернулся.

— Трактор с санями даю в понедельник. И двоих мужиков в помощь. — Он натянул шапку. — Только вези аккуратно, доктор. Второй раз я тебе людей на это дело не дам.

Понедельник. Стало быть, послезавтра...

Всё воскресенье я обивал войлоком изнутри ящик под трубку и думал ровно об одном: как её везти — у себя на коленях или всё-таки в опилках?

Слеги хрустнули, когда бак сполз по ним до середины.

Стоял я внизу, у саней, придерживал доску плечом — и хруст этот дошёл до меня через кость раньше, чем через ухо. Триста килограммов масла в железной рубашке едут медленно и останавливаться не умеют. Прыснули мы в стороны кто куда, бак ударил углом в утоптанный снег, качнулся на ребре да и осел набок, а по сурику выкатилась и повисла тёмная капля.

— Целы? — крикнул сверху Николай, тракторист.

— Все, — отозвался Петрович из-за угла кладовой, куда успел раньше прочих, несмотря на свои пятьдесят восемь.

Сначала я ощупал бак, а уж потом себя. Стыдно ли мне было? Ничуть. Пробка сидела плотно, шов был сухой, капля же оказалась давней, ещё кладовой: её просто стряхнуло с ребра. Вот тут меня и отпустило, да так, что пришлось сесть на ту самую слегу.

Грузились мы с восьми утра. Завхоз вынес накладную и подал её мне на весу, как подают что-то не совсем приличное: лом чёрного и цветного металла, отпущенный подведомственному учреждению на хозяйственные надобности. Я расписался в ней с наслаждением. За полгода первая бумага, которая мне понравилась...

Колонну штатива несли вчетвером, боком, обмотав тряпьём, потому что голое железо на морозе липнет к рукам. Пульт я тащил сам, прижав к животу. Экран Петрович вёз на коленях, как икону, — сказал, что стекло у него дороже самой трубки, а той хоть ящик достался.

А вопрос, который мучил меня всё воскресенье, решился сам собой: и в опилках, и на коленях. Ящик с трубкой я поставил себе на колени поверх опилок, обхватил обеими руками и просидел так все сорок километров, отчего к вечеру не чувствовал ни ног, ни поясницы.

Зимник шёл ходко. Гусеничник тянул сани ровно, дым от него сносило нам в лицо, а позади, отстав на полверсты, ползла подвода деда Гриши с мелочью: кабели да кассеты. Мелочь эту он караулил свирепо и на каждой остановке перебирал по описи вслух, чего я слушать не мог и уходил вперёд по колее.

— А до тебя тут Соловьёв был, — сообщил он мне на второй остановке. — Тоже чего-то возил. Стулья, что ли... А? Нет, я так, к слову.

Понесло нас у моста через Талицу.

Спуск там короткий, с горбом, и накатан до синевы. Трактор пошёл под уклон, сани нагнали его и вильнули кормой, после чего колонна, привязанная, как я думал, намертво, тронулась по настилу да и приложилась комлем о копыл. Звук вышел негромкий. От него мне сделалось хуже, чем от давешнего хруста: что там погнулось, а что уже треснуло?.. Тихо ломается как раз тонкое.

Разбирали мы завал на льду, при свете фары. Тросик противовеса соскочил с блока, планка под экран согнулась винтом, а нижняя направляющая приняла удар на себя и ушла из плоскости на палец, может, полтора. Петрович водил по ней варежкой и молчал так выразительно, что лучше бы ругался.

— Выправим, — сказал я. — Железо, Пётр Северьянович, тем и хорошо, что гнётся в обе стороны.

— Оно, конечно, в обе... Только я вам вот что скажу, доктор: возить надо было ночью и по одному. Днём люди смотрят, а когда смотрят — торопятся.

И ведь не поспоришь...

У больничного забора нас ждали.

Кто же в феврале упустит такое зрелище? Стояли бабы с ведром, на дровянике торчали мальчишки, а от сельпо шли ещё двое, доедая на ходу. Откуда они все узнали? Нюра развела костёр прямо у крыльца, поставила на него вёдра с водой и командовала оттуда всеми, включая трактор.

И тут выяснилось, что в дверь колонна не проходит.

Не хватало ей вершка, ну от силы двух. Проём-то я мерил? Комнату мерил, а про дверь и не подумал... Мужик от сельпо предложил распилить колонну пополам, а после сварить, — на что Петрович ответил ему длинно, тихо и без единого повторения.

— Косяк вынимайте, — сказала Клавдия Матвеевна с крыльца. Пришла она посмотреть и уходить не собиралась. — Дом старый. Коробку ставили после, я помню,