Цари земные - Василий Анатольевич Криптонов
Разумеется, я наврал Сицкому. Официально я даже не значился открывателем заклинания, только ассистентом. В открыватели записали Акакия Прощелыгина. По той простой причине, что основную работу в этом направлении проделала Диль, а на втором месте после неё стоял как раз Прощелыгин. Все остальные — Муратов, Вознесенская, а также Натали (ну да, да, я не помню её фамилии и отчества, довольны⁈) — фигурировали также, все добавили важные строчки к себе в резюме, и строчки эти, разумеется, принимались во внимание в академии. За них студентам полагались какие-то плюшки — я не вникал.
— За долгие годы, — угрюмо произнёс Сицкий, — вы были единственным человеком, с которым я нашёл возможным и даже ограниченно приятным общаться. Я раскрыл вам душу. Вы туда плюнули, поставив личный комфорт превыше спасения ближнего своего.
— И это говорит человек, которого я спас из ловушки зоопсихоза…
— Я не просил вас об этом спасении. Я хотел обрести в вашем лице друга. Но вы в очередной раз доказали мне, что это невозможно. Прощайте, Александр Николаевич, я всё сказал. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы.
— Да они и не начинались, — буркнул я и закрыл окно.
После таких обвинений сосредоточиться на проверке заданий не получалось. Всё моя треклятая эмпатия! Жалко человека. До седых волос дожил, а у самого даже друзей нет. И нет даже понимания, как этих самых друзей заводить. Сталкерит, абьюзит, а потом удивляется, что ничего не выходит.
Вернувшись домой, я зашёл в библиотеку и минут пять исследовал полки. После чего с торжествующим «Ага!» вытащил нужную книгу.
— Что такое? — сунулась в дверь Танька.
— Да вот, хочу господину Сицкому дать почитать немного запрещёнки, — махнул я книгой.
— Полагаешь, это хорошая идея? Сначала Акакий…
— Акакий всё вернул, и он — кремень. Не сдаст меня ни при каких обстоятельствах, разве что ему пригрозят кастрацией или просто побьют. А книга действительно профессору будет важна. Дейл Карнеги, между прочим. «Как завоёвывать друзей».
Танька подошла, взяла книгу у меня из рук и открыла. После чего вслух прочитала полное название:
— «Как завоёвывать друзей и оказывать влияние на людей».
— Ты права, — забрал я книгу. — Ни к чему профессору такое читать. Научится ещё плохому, мучайся потом с ним.
— Действительно. Ты готов?
— Я готов всегда, а к чему? Шучу-шучу, не надо так багроветь! Сейчас переоденусь — и поедем.
Даринка ёрзала и беспокоилась всю дорогу. Танька то и дело поправляла ей платье и уверяла, что всё будет хорошо. Я тоже хотел её успокоить, но единственная фраза, которая пришла мне в голову, это: «Дарин, поверь, в восемь лет облажаться на балу, обладая при этом твоей подготовкой, просто технически невозможно, так что всё нормально будет». Звучало цинично, слышалось пренебрежение к возрасту. Поэтому я не стал ничего говорить. Излучал поддержку взглядом и выражением лица.
Когда мы прибыли (я впервые оказался в гимназии, к стыду своему), выяснилось, что этот вечер особенный не только для Дарины. Я не сразу отметил и уж подавно не сразу истолковал то, как важно вышагивала рядом со мной супруга, держась за локоть, как старалась попасться всем на глаза и со всеми поздороваться, одновременно представляя меня.
Казалось бы, с чего? Насколько я знал Таньку, она в любой многолюдной ситуации предпочла бы спокойно отсидеться, а тут возможностей было хоть отбавляй.
И вдруг до меня, старого чёрствого сухаря, дошло! Она гордилась мной и хотела, чтобы меня увидели все её коллеги, родители её учеников, ученики, в конце-то концов. А ещё она гордилась своей работой. Тем, что у неё есть коллеги, ученики, а у учеников — родители. И ей отчаянно хотелось, чтобы я это всё увидел, оценил и проникся.
Представили меня, в частности, и Алле Фокиевне. Той самой мегере, которая тиранила Даринку с неофициальной указки директора гимназии, а потом «внезапно» сделала разворот на сто восемьдесят градусов, и Даринка превратилась в её любимую ученицу. Оказалось, что Алла Фокиевна теперь чуть ли не старшая наставница для моей жены. Самые лучшие друзья получаются из бывших врагов. Это я по моим отношениям с Вадимом Игоревичем могу сказать. Да и Порфирий Петрович с Фадеем Фадеевичем в ту же кучу.
Фадей Фадеевич, правда, на меня опять немножко обижался. Наверное, за то, что я вытащил из психлечебницы Акакия и фактически сделал его преподавателем в академии. Жидкий очень не любил, когда кто-то избегает заслуженного наказания. Моей концепции, согласно которой иногда некоторые люди меняются даже без наказания, и оное превращается во вредное, бессмысленное времяпрепровождение, он не понимал и не принимал. Ну, пусть так, Господь ему судья. Не обязательно со всеми сходиться во взглядах на жизнь. Жизнь тем и прекрасна, что разнообразна до невероятия.
Спортивный зал гимназии ничем не уступал аналогичному в академии. К торжеству его украсили. По стенам пустили гирлянды, расставили по периметру столики с напитками и закусками — в общем, всё было как по-настоящему.
— Мне надо идти к своим! — прокричала Даринка, превозмогая шум голосов.
Мы благословили дитя, и оно испарилось.
— У них имеется программа? — крикнул я Таньке на ухо.
— Да! Сначала выступят первые классы, а потом — одиннадцатые!
— А все остальные?
Танька лишь развела руками — увы, мол. Вот так всегда. Лишь первые и последние имеют значение в глазах общества. А все, кому не повезло оказаться меж ними, тонут во мраке забвения. А с другой стороны — хорошо. Это ж долбануться можно — каждый год танцевальную программу репетировать.
Тут к нам приблизился плюгавый мужичонка в уныло повисшем фраке. Впечатление было такое, будто его одевали в школу сильно пьющие родители, которым подарил одежду с плеча выросшего сына состоятельный знакомый. Но дело было не в одежде, а в мужичонке, который выглядел и двигался как побитая и к тому же запуганная собака. Обладал той же манерой заискивающе смотреть в глаза. Ещё до того как Танька нас представила, я всё понял. И живо вообразил, как он вот этими самыми глазами заглядывает в лицо моей