Цари земные - Василий Анатольевич Криптонов

— В таком случае я теряюсь в догадках, — сказал я. — Впрочем, вы — известный меценат. Рискну предположить, что вы собираетесь облагодетельствовать это учреждение.

— Неудобно себя расхваливать, но вы правы. Облагодетельствовал. Однажды проснулся с мыслью: «В каком мире я хочу жить?» — и понял, что мир этот должны населять образованные люди. Невежество — мать множества пороков. Вы нас не представите?

— О, прошу прощения. Как бестактно с моей стороны. Эмиль Германович Зиновьев, Татьяна Фёдоровна Соровская, моя супруга.

— Рада знакомству, Эмиль Германович. Читала в газетах о ваших достижениях.

Зиновьев благосклонно улыбнулся.

— Медаль «Второй лучший гражданин Белодолска» — это выдающаяся награда. Даже у моего супруга такой нет.

Улыбка померкла.

— Мы были очень взволнованы, когда до нас дошли слухи о вашей внезапной болезни. Это вопиющий случай! Совершенно ясно, что на вас воздействовал какой-то бесконечно злобный и не слишком умный маг.

Улыбка исчезла совершенно.

— Я уверена, что это ничтожество понесёт заслуженное наказание.

Я внимал разворачивающейся сцене затаив дыхание. Передо мной происходила битва титанов. Чужой против Хищника. Годзилла против Кинг-Конга. Робокоп против Терминатора. Фредди против Джейсона. Бэтмен против Супермена. Крамер против Крамера… Нет, последнее, пожалуй, излишне.

Почему-то я всё время забывал, что моя жена — тоже аристократка. В известной степени она, конечно, унаследовала некоторую мягкотелость отца, однако воспитывалась не хуже других и при необходимости не уступала Серебрякову. Или, как мы можем видеть сейчас, Зиновьеву. Которого она просто раздавила, как гидравлический пресс зазевавшегося муравья.

Он молчит. Он не знает, как ответить! Секунда, три секунды, пять секунд… О Господи всеблагой, он молчит уже десять секунд, пока моя супруга смотрит на него с выжидающей улыбкой!

— Благодарю за тёплые слова и трогательную заботу о моём здоровье, — родил Зиновьев ответ. — Я имею веские основания полагать, что это, как вы выразились, ничтожество, повинное в случившемся со мной несчастии, действительно будет наказано.

— Невероятно рада это услышать. Всё-таки в наше время и в нашем обществе таких дикостей происходить не должно. Сейчас прошу меня извинить, я нужна своим ученикам.

И Татьяна, обозначив нечто вроде реверанса, улетучилась туда, где избранные первоклашки готовились к своему звёздному часу.

Мы с Зиновьевым остались вдвоём. Я окинул взглядом толпу и с грустью выделил для себя нескольких человек, которые явно были репортёрами. Один даже показался знакомым на лицо — наверняка из кешиной конторы. Казалось бы, подумаешь — школьный бал! Но ведь школа не абы какая. Тут учатся дети тех, благодаря кому город достиг своего величия и приумножит его в дальнейшем. Будут присутствовать и сами эти люди. С которыми прессе лучше дружить.

Ну, что ж, приплыли. Завтра нас ждут сенсационные статьи о том, как Зиновьев и Соровский встречались и беседовали. И уйма спекуляций по этому поводу. О нашей истинной вражде, допустим, никто за пределами узкого круга не знает, однако все ведь понимают, что две личности такого масштаба в одном городе и занятые приблизительно одним делом — это по определению враги и конкуренты.

Кошмар, как я сам начал о себе говорить: «личность», «масштаба». Докатился! А ведь я просто хотел спокойной жизни с книжкой на диване. Сказать по правде, и жену не особо-то хотел, если честно. Что я делаю не так?..

— Что ж, Александр Николаевич, давайте называть вещи своими именами. Мы с вами делаем одно дело.

— В корне не согласен. — Я быстренько создал нам выделенный канал общения, чтобы ничьи уши не уловили лишнего. — У нас с вами абсолютно разные мотивы. Вам важна популярность, вы хотите, чтобы вас носили на руках. Для меня же это всего лишь досадные помехи на пути самурая.

— Во-первых, всё это чушь. Человек, который говорит, что ему не нравится известность, не нравится, когда толпа его превозносит, попросту лжёт. А во-вторых, даже если это и было бы так — хотя это не так — какая разница? Мотивы могут быть любыми. Главное то, что человек делает.

— Интересно было бы устроить вам дискуссию с одной моей ученицей. Она придерживается прямо противоположного мнения.

— С удовольствием поучаствовал бы в этой дискуссии.

— К сожалению, это невозможно. После вашего общения со студентками они почему-то имеют обыкновение вторгаться посреди ночи нагишом в мой кабинет. Мне потом приходится менять замки и всячески суетиться, что не добавляет мне хорошего настроения.

Зиновьева перекосило. Он ненавидел вспоминать о своих факапах.

— Да и у вас от того сплошные проблемы, — продолжил я развивать мысль. — Давайте откровенно. Вы уже не молоды. В вашем возрасте какие могут быть голые студентки? Разумеется, они из вас все соки выпивают. Вам бы остепениться. Найдите себе какую-нибудь покладистую женщину лет тридцати — тридцати пяти, заведите детей и, быть может, ещё успеете увидеть внуков. Оставьте студенток — студентам, Кесарю — кесарево, а Богу — богово.

— Что же вы сами женились на студентке?

— Откуда у вас такая информация?

— Вы издеваться изволите⁈ Ваша жена!..

— Моя жена — дипломированный специалист и преподаватель в этой самой гимназии, где мы с вами сейчас находимся. Когда мы поженились, она уже не была студенткой. Видите ли, «студентка» — это не клеймо на всю жизнь. Состояние это как приходит так и уходит.

Зиновьев заскрипел зубами, но ответить не успел. К нам подошла хорошо знакомая мне пара. Женщина жалась к мужчине, явно переживая из-за того, что оказалась в таком статусном месте, среди всей этой богатой и/или аристократической публики. Мужчина, по своему обыкновению, сдвинул брови и выглядел так, будто хотел бодаться.

Я поприветствовал родителей Даринки. Кузьма буркнул что-то невразумительное, а жена за это толкнула его локтем в бок и тут же запела славословие:

— Александр Николаевич, благодетель вы наш, спасибо, что сделали Кузьме разрешение! Я одна-то боялась ехать, да и ему на дочку — как не посмотреть!

— Разрешение Фадей Фадеевич сделал, я тут…

— Но вы ведь его просили!

— Ну, так…

Кузьма всем своим видом выражал классовую ненависть по отношению к окружающим его людям. Совершенно человек не меняется. А казалось бы: живёт в тихом и уединённом месте, с золотой женой, в хорошем доме, на полном довольствии, на свежем воздухе. Можно было бы уже просветления достичь, живьём на небо вознестись — ан нет. Всё пыхтит, всё какую-то