Год спустя - Александр Фрост

— И я подписал, — сказал фельдшер. — Двадцать лет службы — и подписал.

— Отчего?

— Оттого, что мне сказали: подпишешь — уйдёшь тихо, не подпишешь — пойдёшь под суд, а суд поверит не тебе. — Он посмотрел на Морозова. — Это ведь так и было бы, вы сами знаете. Кому верят: старшему врачу или фельдшеру?

— Знаю, — сказал Морозов, и это была правда: в его веке это было устроено так же, только называлось иначе.

С этой минуты допрос пошёл.

— Вы служили фельдшером двадцать лет, последние — в больнице для чернорабочих, откуда уволены в девятьсот первом без аттестации. С девятьсот второго нигде не служите, живёте частными уроками по рублю. Восьмой год снимаете эту комнату и платите за неё исправно, что при ваших уроках затруднительно, но возможно. Вы дважды в неделю бываете у Обводного и посылаете уличных мальчишек с записками. Третьего ноября сего года один такой мальчик доставил в номера на Пушкинской пакет с тетрадью покойного инженера Нартова и записку с требованием тысячи двухсот рублей. Восьмого ноября другой мальчик забрал конверт с этими деньгами в трактире на Лиговке.

Дементьев слушал внимательно, склонив голову набок, — так слушают больного, рассказывающего о своих болях.

— Продолжайте, — сказал он.

— Далее. — Морозов положил перед ним лист. — Тетрадь эта была похищена из дома убитого второго ноября Аркадия Нартова студентом Плужиным. Плужин сознался и показал, что тетрадь у него принял человек по адресу, указанному в записке. Записку он сжёг, лица не разглядел, но описал рост, сложение и одну особенность: от человека пахло аптекой.

— Дурная примета, — заметил Дементьев. — Аптекой пахнет от всякого, кто болен и лечится.

— Верно, — согласился Морозов. — Оттого я на ней и не стою. А теперь то, ради чего я вас позвал.

Он помолчал секунду.

— Восьмого декабря прошлого года, в доме на Свечном переулке, был убит чиновник сыскной полиции Морозов, Александр Петрович, приехавший из губернии двумя неделями раньше. Убит одним ударом в висок, в собственной комнате, при вечернем чае. Гость, сидевший с ним, унёс за собой свой стакан.

В комнате стало очень тихо.

Морозов смотрел на Дементьева и видел то, чего ждал: ничего. Ни удивления, ни испуга. Только внимание сделалось острее.

— И вы, стало быть, — сказал наконец фельдшер, — полагаете, что этим гостем был я.

— Полагаю.

— На каком же основании?

— На запахе, — сказал Морозов. — В протоколе осмотра комнаты записано: пахло табаком скверным, сладковатым. Я этот протокол читал сто раз и сто раз проходил мимо, потому что искал табак. А сладковатый запах в этом деле — не табак, Тихон Кузьмич. Это карболка с чем-то ещё. От вас пахнет так же. Я это почувствовал, как только вы вошли.

Дементьев вдруг улыбнулся — коротко, почти дружелюбно.

— Это не улика, — сказал он. — Это ощущение вашего носа, господин следователь. Ни один суд его не примет.

— Не примет, — согласился Морозов. — Оттого я вам его и предъявляю здесь, а не в суде.

Он подождал, но Дементьев молчал.

— Тихон Кузьмич. Вы ведь знали, что я приду.

— Знал, — просто сказал фельдшер.

— Давно?

— С ноября, — сказал Дементьев. — С того дня, как в газетах пропечатали, что взяли Гладкова с багажом. Я тогда сел и посчитал: тетрадь у полиции, покупатель у полиции, а дела ведёт человек, который за год закрыл четыре моих. — Он посмотрел на Морозова прямо. — Я вас, Александр Петрович, знаю лучше, чем вы полагаете. Я за вашими делами следил с января.

— Отчего же не уехали?

— А куда? — сказал Дементьев. — Мне пятьдесят два года. У меня восемьдесят два рубля, комната и двое учеников. Бежать — это, знаете, занятие для молодых и для тех, у кого есть куда. — Он помолчал. — И потом, я устал.

— От чего?

Фельдшер посмотрел на него — и Морозов увидел в его глазах то, чего не ждал: не раскаяние, не страх, а очень старую, спокойную усталость человека, который давно решил все свои вопросы и решил их дурно.

— От того, что я один это помню, — сказал Дементьев. — Одиннадцать лет, Александр Петрович. Вы вот полагаете, что я вам сейчас стану запираться и просить адвоката. А мне это не нужно. Мне нужно, чтоб хоть один человек в этой империи знал, как оно было на самом деле, и знал не со слов Ивана Ивановича.

— Вы его так называете?

— Я его никак не называю, — сказал фельдшер. — Я у него девять лет прослужил и не знаю его имени. Иван Иванович — это он вам, я думаю, представился. Он всем так представляется, у него это вместо шляпы.

Морозов ждал.

— Вы правильно всё сказали, — продолжал Дементьев. — Кроме одного. Вы сказали: убит одним ударом в висок. А я скажу иначе: он умер от удара, которого я не хотел наносить, и умер не сразу.

Он произнёс это ровно и буднично, и Свешников, стоявший у двери, тихо, длинно выдохнул.

— То есть вы признаёте, — сказал Морозов.

— Признаю, — сказал Дементьев. — И расскажу всё, потому что я это одиннадцать лет в себе ношу и потому что вы, судя по всему, единственный человек, который поймёт, о чём я говорю.

Он сложил руки на столе.

— Только с одним условием, Александр Петрович.

— Каким?

— Записывать будете вы сами, — сказал фельдшер. — Не он. — Он кивнул на Свешникова. — Господин ротмистр пусть присутствует, я не возражаю, ему по должности положено. Но перо будет у вас. Мне, знаете, важно, кто пишет.

Морозов посмотрел на Свешникова. Тот пожал плечами.

— Согласен, — сказал Морозов и придвинул бумагу.

Он не успел обмакнуть перо.

В дверь постучали, и вошёл писарь — испуганный, с пакетом.

— Виноват, ваше высокоблагородие. От его превосходительства, велено немедленно.

Морозов вскрыл пакет.

Внутри лежала выписка из приказа по департаменту, датированная двадцать седьмым декабря.

Чиновник для поручений Санкт-Петербургской сыскной полиции Морозов А. П. перемещался на должность чиновника для поручений при сыскном отделении Московской городской