Особые предметы - Александр Фрост

И — в записи о рождении, в графе о восприемниках, — два имени: крестьянин Панкратов Сидор и крестьянская вдова Гущина Марья.

Крёстные.

Морозов выписал эти два имени отдельно и подчеркнул.

Всякий деревенский человек знает своих крёстных. Не помнить их нельзя: их поминают на всякой службе, к ним ходят на Пасху, они первые после родителей.

В волостной справке крёстных не значилось.

Стало быть, если Пимшин выучил своё село по бумажке, купленной в Челябинске, то этих двух имён в бумажке не было.

Двадцать третьего Морозов допрашивал Пимшина в третий раз, и в третий раз тот держался.

Он отвечал на всё.

Село Гавриловское, Рязанской губернии. Приход — Никольский. Речка — Гусь. Староста — Панкратов. Отца звали Кузьма, мать Аграфена, оба умерли в девятьсот пятом, в холеру. Брат Степан утонул на мельнице.

Всё сходилось с ответом волостного правления слово в слово.

И вот это Морозова и убедило окончательно.

— Егор Кузьмич, — сказал он. — Я вам сейчас объясню, отчего вы попались.

— Я не попался.

— Попались, — сказал Морозов. — И попались на том, что знаете слишком хорошо.

Пимшин моргнул.

— И вот последнее, — сказал Морозов. — Как звали ваших крёстных?

Наступила тишина.

Она длилась секунды четыре, и за эти четыре секунды Морозов увидел на лице человека всё: как тот ищет в выученной наизусть бумажке строку, которой там нет; как понимает, что её нет; и как понимает, что пауза уже слишком длинна.

— Не помню, — сказал Пимшин.

— Своих крёстных.

— Не помню, — повторил он глухо.

— Настоящий Пимшин, — сказал Морозов, — прожил в этом селе двадцать восемь лет и уехал восемь лет назад. Спросите такого, как звали старосту, — он назовёт нынешнего или того, кого помнит с детства, и, скорее всего, ошибётся. Спросите про год смерти родителей — он скажет «в холеру» и не вспомнит числа. Спросите про приход — он скажет «наш, Никольский», и на этом остановится.

Он положил перед арестованным исписанный лист.

— А вы за три допроса выдали двадцать девять точных сведений, и все двадцать девять совпали с волостной справкой. Вы не помните это село, Егор Кузьмич. Вы его выучили.

Пимшин смотрел на лист.

— Больше того, — сказал Морозов. — Вы выучили его по бумаге. Оттого у вас и мать умерла в холеру пятого года, как в справке, — а в селе вам сказали бы, что она померла на Троицу или после Покрова, потому что в деревне помнят по праздникам, а не по годам.

В комнате стало тихо.

Пимшин сидел, положив на стол свои целые руки, и Морозов видел, как в человеке рушится восьмилетняя постройка.

— Кто вы? — спросил он.

И Пимшин заговорил.

Настоящее имя его было Никита Фёдоров Лямин, тридцати восьми лет, крестьянин Тамбовской губернии.

В девятьсот пятом году, двадцати девяти лет от роду, он был осуждён за участие в аграрных беспорядках: жгли усадьбу, он был в толпе и, по приговору, «за участие в скопище» получил четыре года каторжных работ.

С каторги он бежал в девятьсот шестом, на второй год, вместе с двумя другими, из этапной партии под Тюменью.

— Под Тюменью, — повторил Морозов.

— Под Тюменью, — сказал Лямин. — Нас гнали на Иркутск.

Дальше было то, о чём Морозов читал в бумагах и чего никогда не слышал от живого человека.

Бежавшие шли обратно на запад полгода. Двое умерли. Он дошёл.

Паспорт он купил в Челябинске за двадцать пять рублей — у человека, который такими торговал: паспорта покойников и ушедших, скупаемые у волостных писарей.

Село, приход, родню и имена он выучил по бумажке, которую этот же человек ему написал.

— И восемь лет вы её помните наизусть.

— Восемь лет, — сказал Лямин. — Я её каждое утро повторял. Как молитву.

Морозов записывал.

— Что было потом?

— Потом я работал, — сказал Лямин. — В Коломне на заводе, после в Москве. Женился в девятьсот седьмом. Дети родились.

Он поднял глаза.

— Ваше высокоблагородие. Я за восемь лет ни копейки чужой не взял. Спросите у Асташева. Я у него склад веду четвёртый год, через мои руки тысячи проходят.

— Я спрашивал, — сказал Морозов. — Он о вас отзывается наилучшим образом.

— Так за что же меня?

Морозов помолчал.

Вопрос был неправильно поставлен, и в этом-то и заключалась вся его трудность.

Лямин Никита Фёдоров подлежал ответственности за побег с каторги и за проживание по чужому виду. Это было ясно и не оспаривалось. За побег его ждало возвращение на каторгу с прибавкой срока.

И тот же самый Лямин восемь лет работал, содержал семью и не сделал ничего дурного.

— За побег, — сказал Морозов наконец. — И за то, что вы восемь лет были человеком, которого нет.

Лямин долго молчал.

— А что мне было делать? — спросил он. — Ваше высокоблагородие, вы скажите: что? Мне двадцать девять лет было, я в толпе стоял. Меня на четыре года за то, что я стоял. А бежал я оттого, что мне сказали, что при таком раскладе я оттуда не выйду.

Он посмотрел на Морозова.

— Вот вы бы что сделали?

И Морозов, полтора года проживший под чужим именем, по бумаге убитого человека, каждое утро расписывавшийся чужой подписью, — не ответил.

Он записал вопрос в протокол дословно, как записывал всё, и после, переписывая набело, оставил его там.

Пусть будет.

Пусть в деле, которое пойдёт в суд и после ляжет в архив, останется вопрос человека, бежавшего с каторги, куда его отправили за то, что он стоял в толпе: а вы бы что сделали?

Ответа на такой вопрос в бумагах не бывает.

Но иногда бывает сам вопрос, и это, как понял Морозов за полтора года в этом веке, порой единственное, что следователь может сделать для человека, которого сажает.

Двадцать четвёртого июля Морозов писал заключение по делу Лямина и переписывал его четыре раза.

Между вторым и третьим вариантом он вышел на улицу и с полчаса ходил по Гнездниковскому.

Дело было в одном абзаце, и абзац этот он писать не хотел.

Он должен был указать, что