Сорок одно, не установлено - Александр Фрост

А послѣ подумала — можетъ, и къ лучшему, что не ты: онъ грустный какой-то».

Морозов прочёл это и убрал письмо в тетрадь.

Август и сентябрь прошли в работе.

За два месяца через стол прошло девятнадцать производств, и Морозов, подводя в октябре итог, отметил, что впервые за четыре года не помнит из них ни одного.

Он объяснил себе, отчего.

Оттого, что все девятнадцать были одинаковы: спекуляция мукой, спекуляция сахаром, кража из вагона, кража из лавки, драка в очереди.

Город третий год воевал и второй год голодал, и преступление в нём сделалось таким же однообразным, как погода.

Дел было столько же, сколько всегда, и все они были того же разряда, что и год назад: спекуляция, кражи, подложные документы, дезертиры.

Прибавилось одно: с осени шестнадцатого года в Москве стали чаще бить.

Не громить, как в мае пятнадцатого, а бить: в очередях, в трамваях, в лавках. Люди стояли за хлебом с четырёх утра, и всякая очередь к восьми часам делалась готовой ко всему.

Морозов вёл за сентябрь три дела о драках в очередях, из которых одно — со смертельным исходом.

И записал в тетради, в конце сентября, одну строчку:

«Городъ дозрѣлъ. Осталось пять мѣсяцевъ».

В октябре в отделении случилось то, чего Морозов ждал второй год.

Бекетова вызвали в воинское присутствие.

С осени шестнадцатого года стали брать тех, кого прежде не трогали: сроки призыва расширили, отсрочки пересматривали, и чиновники, до сих пор освобождённые по должности, стали получать повестки.

Аполлинарий Львович вернулся из присутствия и сказал спокойно:

— Признан годным. Отсрочка до января по ходатайству отделения.

— Аркадий Ильич будет хлопотать.

— Будет, — сказал Бекетов. — И, вероятно, выхлопочет ещё полгода. А после возьмут.

Он снял пенсне.

— Александр Петрович, я вам скажу одну вещь. Я в четырнадцатом году трижды просился сам, и вы меня трижды удержали. Тогда я на вас, признаться, обижался.

— А теперь?

— А теперь благодарю, — сказал он. — Я за эти два года сделал больше, чем сделал бы во взводе запасных. И, что важнее, я эти два года понимал, зачем.

Телеграмма пришла двадцать второго октября.

Её принесли в отделение к вечеру; Морозов расписался и вскрыл.

«ТЮМЕНЬ 21 ОКТЯБРЯ. МОСКВА СЫСКНОЕ ОТДѢЛЕНІЕ МОРОЗОВУ.

ХОЗЯИНЪ СКОНЧАЛСЯ 20 ОКТЯБРЯ. ПРІѢЗЖАЙТЕ НЕМЕДЛЕННО. СВИЩОВЪ».

Морозов прочёл это дважды и посидел с телеграммой в руке.

Он ждал этого известия с марта — с того письма, где Свищов приписал: «самъ онъ съ марта не встаётъ, Кранцъ говоритъ — сердце».

И всё-таки, прочитав, обнаружил, что не готов.

Человек, проживший восемьдесят два года и трижды начинавший тело заново, умер в собственной постели в сибирской усадьбе, в двадцати верстах от станции, на третий год мировой войны.

Морозов взял вторую телеграмму, лежавшую под первой, — принесли обе разом.

Вторая была из того же Тюмени и от другого лица.

«МОСКВА СЫСКНОЕ МОРОЗОВУ. ПО ДѢЛУ О СМЕРТИ ИЗВѢСТНАГО ВАМЪ ЛИЦА ИМѢЮТСЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ТРЕБУЮЩІЯ ПРОВѢРКИ. ПРІѢЗЖАЙТЕ. СВѢШНИКОВЪ».

Морозов положил обе телеграммы рядом.

Первая звала его как наследника.

Вторая — как сыщика.

Он пошёл к Пересветову в тот же вечер.

— Аркадий Ильич. Мне нужен отпуск.

— Куда?

— В Тобольскую губернию.

Начальник отделения посмотрел на него долго.

— Четвёртый раз, — сказал он.

— Четвёртый.

— Александр Петрович, — сказал Пересветов. — Я вам его дам, и дам без разговоров. А теперь я вас спрошу — и спрошу в первый раз за четыре года, потому что имею основания.

— Спрашивайте.

— Вы вернётесь?

Морозов помолчал.

— Не знаю, — сказал он.

В Тюмень Морозов приехал двадцать девятого октября.

Дорога заняла шесть суток: осенью шестнадцатого года поезда ходили хуже, чем весной пятнадцатого, и на всяком узле стояли часами.

Встречал его Свешников.

Ротмистр за полтора года переменился: похудел, поседел на висках и приобрёл ту особую сухость, какая появляется у людей, третий год делающих работу, в которой не видно конца.

— Он умер двадцатого, — сказал Свешников, когда сели в сани. — Я узнал двадцать первого и в тот же день телеграфировал вам.

— Как узнали?

— От доктора Кранца. Он мне написал сам.

Морозов посмотрел на него.

— Кранц вам написал?

— Мы с ним второй год в переписке, — сказал ротмистр. — С той поры, как я в пятнадцатом году составил по этому дому заключение. Я, Александр Петрович, тогда написал, что сведения не подтвердились, — а после счёл за лучшее приглядывать. Он это понял и стал писать сам.

— О чём?

— О пустяках, — сказал Свешников. — Раз в два месяца, три страницы: кто болен, кто выздоровел, что нового. Он умный человек, Кранц: он понимал, что раз в губернии есть жандарм, который про них знает, лучше, чтобы этот жандарм узнавал от него.

Морозов записал это себе — не в тетрадь, а в память.

— Так что за обстоятельства?

Свешников достал из-за пазухи сложенный лист.

— Три, — сказал он. — И я вам их изложу, а вы уж судите сами, потому что я в этом деле, признаться, не разбираюсь вовсе.

— И ещё одно, — сказал Свешников, прежде чем перейти к делу. — Александр Петрович, я вам должен сказать, в каком я положении.

— Скажите.

— Я третий год знаю про этот дом и третий год о нём не доношу, — сказал ротмистр. — В пятнадцатом году я написал заключение, что сведения не подтвердились. Это была неправда, и мы с вами оба это знаем.

— Знаем.

— Так вот. Покуда хозяин был жив, у меня было оправдание: я закрывал глаза на богадельню при частном лице. А нынче хозяина нет, и я не знаю, что там будет.

Он посмотрел на Морозова.

— Ежели там начнётся что-нибудь, чего я не смогу прикрыть, — я не стану прикрывать. Я вам это говорю заранее, чтобы после не вышло обиды.

— Разумно, — сказал Морозов.

Первое обстоятельство было такое.

Иван Иванович умер ночью, в своей комнате, один. Нашли его утром, в постели.

Кранц освидетельствовал и записал: смерть от паралича сердца. Это было ожидаемо и никого не удивило: человек не вставал с марта, и в сентябре у него дважды были припадки.

Второе.

За два дня до смерти, восемнадцатого октября, он сжёг часть