Сорок одно, не установлено - Александр Фрост

Не все — часть: он велел принести жаровню, сидя в постели разобрал две коробки и сжёг из них десятка полтора тетрадей и всю переписку за последние годы.

Что именно сжёг, никто не знает.

И третье.

Двадцатого утром, когда его нашли, в комнате не оказалось шкатулки, в которой он держал ключи и бумаги.

— Какой шкатулки? — спросил Морозов.

— Небольшой, — сказал Свешников. — Кранц говорит: чёрного дерева, в две четверти. Стояла у него на столе шесть лет.

— Пропала?

— Пропала.

Морозов помолчал.

— Лавр Никитич. А отчего вы полагаете, что это дело?

— Я не полагаю, — сказал ротмистр. — Я вам скажу честно: по всем видимостям человек умер своей смертью, и я бы туда не поехал вовсе. Но Кранц написал мне про шкатулку, а Свищов через день приписал, что в доме неспокойно.

— Как неспокойно?

— А вот приедете и увидите, — сказал Свешников.

Усадьба встретила их так же, как полтора года назад: собаками, забором и работником у ворот.

Только теперь всё это было тише.

Морозов заметил перемену в первую же минуту.

В марте пятнадцатого года усадьба была домом, где живут: пахло щами, в сенях стояли лыжи, во дворе кололи дрова, из библиотеки доносились голоса.

В октябре шестнадцатого дом был домом, где ждут.

Ждали чего — Морозов понял к вечеру: они ждали, что теперь с ними будет.

Хозяин умер.

Одиннадцать человек — девять жильцов, Кранц и Свищов, — жили восемь лет на его деньги, в его доме, по его порядку.

И в одну ночь оказалось, что дома у них нет.

Кранц принял его в кабинете покойного.

Доктор постарел сильнее прочих: ему было под шестьдесят, и за полтора года он сделался стариком.

— Александр Петрович, — сказал он. — Я вам сразу скажу главное, чтобы вы не думали, что я звал вас как душеприказчика. Завещания нет.

— Совсем?

— Совсем, — сказал Кранц. — Я его спрашивал об этом трижды за последний год. Он отвечал: успеется.

— И что теперь будет? — спросил Морозов.

Кранц снял очки.

— Не знаю, — сказал он. — И это, Александр Петрович, самое скверное. Я восемь лет служу при этом доме и восемь лет не спрашивал, откуда деньги. Мне их приносили дважды в год, и я расписывался.

— Сколько в год?

— Одиннадцать тысяч.

— А сейчас?

— А сейчас у меня в конторке четыреста двадцать рублей, — сказал доктор. — На одиннадцать человек и четверых работников. Этого до Рождества.

Морозов посмотрел на полки.

Сто шестьдесят четыре тетради стояли на месте — и теперь их было меньше.

Он сосчитал взглядом: четыре полки полны, пятая наполовину пуста.

— Сколько он сжёг?

— Восемнадцать, — сказал Кранц. — Я считал после.

— За какие годы?

— Не знаю. Он не позволил смотреть.

Морозов подошёл к полкам и стал читать корешки.

Тетради стояли по годам, и годы шли подряд: 1875, 1876, 1877... 1901, 1902, 1903...

Он дошёл до конца и вернулся.

Пропусков не было.

Все годы были на месте, и все — от семьдесят пятого до шестнадцатого.

— Доктор. Тут нет пробелов.

Кранц поднял голову.

— Как нет?

— Так, — сказал Морозов. — Годы идут подряд. Если он сжёг восемнадцать тетрадей, то либо они были не по годам, либо...

Он остановился.

— Либо он сжёг не из этих, — сказал Кранц медленно.

— Именно, — сказал Морозов. — У него было что-то ещё.

Прежде осмотра он поговорил со Свищовым — и это был первый разговор за четыре года, в котором тот выглядел растерянным.

Они сидели на кухне, поздно, когда все разошлись.

— Ты пойми, — сказал Свищов. — Я его двенадцать лет знал. Двенадцать лет он был, и вот его нет.

— Тяжело?

— Странно, — сказал Свищов. — Я, брат, всё думал: он-то останется. Он же не стареет. Я думал: я помру, а он будет ходить.

Он помолчал.

— А вышло — он первый.

Морозов посмотрел на него.

Свищову шёл шестьдесят седьмой год по этому телу и шестьдесят четвёртый по памяти; он двенадцать лет прожил при человеке, который не старел, и, судя по всему, все двенадцать лет держал в голове одну простую мысль: что уж этот-то переживёт всех.

— Гавриил Кондратьевич. Он вам что-нибудь оставил?

— Мне? — Свищов пожал плечами. — Доверенность оставил, я про неё третьего дня узнал от Кранца. И всё.

— Не говорил ничего перед смертью?

— Говорил, — сказал Свищов. — В сентябре, как ему полегчало на неделю. Он меня позвал и сказал: Гавриил, ты, когда меня не станет, за домом присмотри, а Морозов приедет и распорядится.

Морозов положил руки на стол.

— Он так и сказал? Приедет и распорядится?

— Так и сказал.

Осмотр комнаты он произвёл в тот же вечер.

Комната была та же, что в пятнадцатом году: кровать, стол, два стула, умывальник, ни одной лишней вещи.

Он осмотрел её так, как осматривал за четыре года десятки комнат: по кругу, от двери.

И, начиная, поймал себя на том, что делает это неправильно.

Он осматривал комнату умершего своей смертью старика так, как осматривал бы место убийства, — и делал это не потому, что подозревал убийство, а потому, что не умел иначе.

Он остановился и сказал себе вслух:

— Ищи не следы. Ищи, чего нет.

Постель. Покойного вынесли шесть дней назад; постель перестелили, но матрац остался.

Морозов осмотрел его и нашёл то, что искал: слева, у самого края, ткань была протёрта — так протирается матрац у человека, который девять месяцев лежал и всякий день дотягивался рукой в одну и ту же сторону.

Слева от кровати стоял стол.

На столе — лампа, чернильница, стопка бумаги, и в правом углу, у самого края, светлый прямоугольник на потемневшем дереве: две четверти на четверть с половиной.

Шесть лет здесь стояла шкатулка.

Морозов померил.

От края стола до края кровати было четверть аршина.

То есть человек, лежавший девять месяцев, мог дотянуться до неё рукой, не вставая.

— Кто входил к нему в последние дни? — спросил он.

Кранц ответил, не задумываясь, потому что, как понял Морозов, тоже об этом думал:

— Я. Свищов. Устинья.

— Устинья?

— Она ходила за ним с весны, — сказал доктор. — С апреля. Мыла, кормила,