Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Ветлугин, отдав ружьё, долго сидел у костра, глядя на свои руки, и молчал.
— Лев Аркадьевич, — сказал Вадим, садясь рядом. — Где вы так стрелять научились?
Тот поднял глаза и криво усмехнулся.
— Нигде. Я в первый раз. Просто очень хотелось жить.
Тем же вечером, у костра, когда все уснули, Кравцов вдруг заговорил — тихо, глядя в огонь, совсем не своим, не громовым голосом.
— У меня ведь сын был, Андрей Петрович. Мишенька. И дочка, Сонечка. Мишеньке было пять, Сонечке три, когда скарлатина пришла. Обоих за одну неделю... — Он помолчал. — Ольга Павловна с тех пор ни разу не плакала. Ни разу, слышите? Двадцать два года. А я... я с тех пор всё ищу что-то. В тайге, на картах, в книгах. Сам не знаю что. Будто если найду что-нибудь большое, важное, такое, чего никто до меня не находил, — то не зря всё это было. Не зря они... — Голос его сорвался.
Вадим молчал: говорить было нечего. Просто сидел рядом и смотрел в огонь, пока старик не поднялся, не кашлянул в кулак и не ушёл в палатку, не сказав больше ни слова.
Наутро Кравцов был прежним — громким, шумным, неистовым. Будто ничего и не было.
На восемнадцатый день, когда, казалось, никто уже не выдержит, лес вдруг расступился, и с высокого берега открылась широкая тёмная река.
Подкаменная Тунгуска.
Они все стояли теперь на берегу, Вадим держал Анну за руку, смотрел на реку, а над рекой — видел знакомую излучину, где начиналось устье Ванаварки, с каменистым островом напротив. И чувствовал, как к горлу подступает ком.
Два года назад он стоял на этом самом месте, грязный, голодный, искусанный, полуживой, и смотрел на чумы, на избы, на дым над водой — и думал, что это кино.
Теперь он знал, что это не кино. Это теперь его жизнь.
Глава 16. Высота тунгусского дива
Ванавару было не узнать.
Стоя на берегу, у того самого места, где два года назад Вадим с Ветлугиным забились под подмытый яр, и смотрел наверх — не узнавая его. Изба купца стояла на прежнем месте, но новая, из свежих, ещё светлых брёвен, с новым крыльцом, с новой вывеской "Торговля" — уже без завитушек на буквах. Амбар на сваях — тоже новый. На месте холодной избы, той самой полуземлянки, где они просидел девять ночей, росла густая крапива в человеческий рост, и только присмотревшись, можно было разглядеть под ней обугленные, полусгнившие брёвна наката. Ясачная изба стояла — та же, только с новой крышей, подновлёнными стенами и новыми стёклами в окнах.
Чумов было меньше, чем тогда. Гораздо меньше.
По берегу бродили собаки, на кольях сушились сети, у воды лежали лодки, дымили костры. Обыкновенное летнее стойбище. Будто ничего и не было. Только если присмотреться — на опушке леса, у самой кромки, стояли рядами чёрные, обугленные, ободранные стволы, а дальше, на север, лес был заметно реже, чем на юг, и почти все деревья — молодые, тонкие.
И ещё — кресты. На пригорке за факторией, где раньше ничего не было, теперь стояли деревянные кресты — десятка полтора, серые, покосившиеся. Русские кресты, с перекладинами, и эвенкийские знаки — шесты с вырезанными на них фигурками птиц.
Вадим долго стоял у этих крестов. Потом нашёл тот, на котором ножом было вырезано: "Димитрій Шестаковъ. 1908". Митрий. Тот самый, что водил его к нужнику и к реке и погиб под поленницей. Фамилии Шкворнева среди могил не было — его, видно, так и не нашли.
Страхи их с Ветлугиным оказались напрасными. Купца Афанасия Лукича в фактории не было: после того лета, как рассказали, он долго болел — что-то с головой, после удара, — и прошлой зимой помер в Кежме. Факторию держал теперь новый приказчик — молодой, бойкий, рыжеватый парень с Ангары, который два года назад здесь не бывал и о беглых арестантах ничего не слыхивал. Агафья, кухарка, уехала к родне на Ангару. Нового урядника не было вовсе — должность упразднили, и порядок в здешних краях блюл теперь только наезжавший раз в год пристав из Кежмы.
Никто их не узнал. Никто даже не посмотрел внимательно. Бородатые, загорелые, исхудавшие, искусанные гнусом, в выцветших куртках, даже если б были живы те, кто их знал в лицо, то сейчас по истечению двух лет, да ещё в таком виде, наверное и родная мать с трудом узнала бы .
Ветлугин, стоя рядом с Вадимом у крестов, тихо сказал:
— Удивительно, правда? Два года. А кажется — целая жизнь минула.
Проводника искали четыре дня.
Кравцов обошёл все чумы, говорил с каждым охотником, с каждым стариком, обещал деньги — немыслимые для здешних мест деньги, двадцать, тридцать рублей, — ружьё, порох, муку, чай, табак. Эвенки слушали, молчали, курили трубки — и качали головами.
— Не пойдём, — говорили они. — Нельзя туда. Огды там. Огды, бог грома, небо на землю опрокинул. Сердитый был. На людей сердитый. Кто туда пойдёт — того Огды заберёт.
Один старый шаман, к которому Кравцов пришёл с подарками, долго смотрел на него мутными, слезящимися глазами, а потом сказал,