Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
— Стрелка! — кричал он, вскакивая. — Андрей Петрович, смотрите, стрелка! Отклонение на три градуса! На четыре! А вчера было на два! Вы понимаете, что это значит?
Вадим понимал. Он помнил, как два года назад стрелка его туристического компаса дрожала и отклонялась к юго-западу у подножия Стойковича. Только тогда он ещё не знал, почему.
На шестой день Авдей вывел их к подножию горы.
Вадим узнал её издалека — по очертаниям вершины, по каменной россыпи на склоне, по виду на котловину. Сердце забилось часто-часто, как тогда, два года назад, когда он поднимался сюда с последней, безумной надеждой.
Склон был всё таким же голым — лес лежал на нём вповалку, вершинами вниз, — но и тут уже пробивался иван-чай, и молодые берёзки, и мох затягивал обугленные стволы зелёным бархатом.
К вершине поднялись к полудню — все, кроме Авдея, который остался внизу с лошадьми, сев на камень и молча закурив трубку.
Здесь было тихо. Курумник, валуны, лишайники, кусты стланика — живые теперь, зелёные, оправившиеся. Ветер, тёплый, ласковый, пахнущий хвоей и иван-чаем. Внизу — котловина, а в ней, сквозь зелёную дымку молодой поросли, — тёмные окна болота.
Кравцов долго стоял на краю вершины, тяжело дыша, опираясь на палку, и смотрел вниз. Потом медленно снял шапку.
— Вот оно, — сказал он хрипло. — Вот оно, сударь. Дошли.
И заплакал — не стыдясь, не утирая слёз, — старый, громогласный, неистовый человек, двадцать два года искавший что-то большое и важное.
Никто ничего не сказал.
Потом он утёр лицо рукавом, надел шапку и снова стал прежним.
— Ну-с, — прогремел он. — Чего стоим? Отсюда, Андрей Петрович, лучше места для начала рекогносцировки не найти. Вся котловина как на ладони. Здесь и заложим главный пункт. Высота Тунгусского Дива! Доставайте ваш репер.
Вадим снял с плеча мешок и достал чугунную пластинку — тяжёлую, чёрную, с выпуклыми буквами "В. Т. Д. 1910" и гладким, нетронутым полем внизу.
Долго держал её на коленях, сидя на камне, — дольше, чем нужно. Водил пальцами по буквам. По пустому полю.
Вот оно. То самое место. Тот самый камень, у которого через сто шестнадцать лет поставят бетонный монолит пункта. В трёх шагах отсюда, у края каменной россыпи, под толстым слоем мха, лежал его рюкзак, закопанный два года назад. А здесь, вот на этом самом месте, через сто шестнадцать лет он, Вадим Шаповалов, тридцати шести лет, геодезист из Кедровска, будет стоять на коленях под дождём, разгребая мох, и с ужасом разглядывать надпись на ржавом чугуне.
"В. Т. Д. 1910". И ниже — "Шаповаловъ".
Но он не выбьет здесь своё имя. Нет.
Он взял зубило и молоток, попросил у Кравцова минуту — тот понимающе кивнул и отошёл к краю вершины, к Лаврецкому, расставлявшему приборы, — и, установив репер на плоском камне, начал выбивать буквы.
Медленно. Старательно. Буква за буквой. Металл звенел под ударами, крошился, и мелкие чугунные искры летели в стороны.
С. О. М. О. В. Ъ.
Сомовъ.
Он долго смотрел на выбитое слово. Неровные, угловатые буквы — совсем не похожие на те, что он видел под мхом в 2026 году. Чужая фамилия. Фамилия человека, утонувшего или сгинувшего где-то в тайге, чей паспорт он носил два года.
Вот так, подумал он. Вот так. Я разорву этот круг. Я выбил "Сомовъ", а не "Шаповаловъ". Значит, то, что я видел в 2026-м, — уже не случится. Значит, будущее можно изменить.
И почему-то совсем не почувствовал облегчения.
Потом выкопал ножом и лопаткой ямку у камня, в том самом месте, где помнил, — в трёх шагах от края россыпи. Вставил в неё репер, залил приготовленным раствором — Кравцов взял с собой мешок цемента специально для этого, — обложил камнями. Утрамбовал.
Кравцов подошёл, долго смотрел на репер, на выбитое имя.
— Сомовъ, — прочитал он вслух. Помолчал. Потом хлопнул Вадима по плечу. — Ну вот, сударь. Теперь вы в истории. Через сто лет кто-нибудь найдёт и скажет: "Кто такой этот Сомов?"
— Может быть, — тихо сказал Вадим.
Записку он писал вечером, на вершине, где экспедиция встала лагерем, чтобы с утра начать наблюдения.
Внизу, у костра, Анна с поваром-рабочим варили кашу с салом. Кравцов с Ветлугиным разбирали теодолит и раскладывали журналы. Лаврецкий, как всегда, колдовал над приборами на краю вершины, бормоча что-то себе под нос. Никто не обращал внимания на Вадима, сидевшего на камне в стороне, с охотничьим патроном в руке.
Патрон был обыкновенный — латунная гильза шестнадцатого калибра из того ящика, что купили в лавке старого поляка на Воскресенской. Новенькая, жёлтая, блестящая. Вадим достал нож Петровича и, поддев лезвием верхний пыж, осторожно вынул его. Высыпал на ладонь дробь — мелкую, серую, — потом в траву порох. Вытащил второй пыж, войлочный, плотный. Гильза опустела.
Потом подошёл к Ветлугину.
— Лев Аркадьевич, у вас не найдётся листка бумаги? И чернил? Хочу кое-какие расчёты набросать, пока не забыл.
Тот, не поднимая головы от журнала, вырвал из своей записной книжки чистый листок — плотный, желтоватый, в мелкую линейку — и протянул вместе с походной чернильницей и пером.
Вадим вернулся на свой камень. Положил листок на колено. Долго смотрел на