Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Вадим, стоявший рядом, почувствовал, как по спине пробежал холод.
На пятый день, когда Кравцов уже совсем отчаялся и собирался идти без проводника, по компасу и по памяти Вадима, к их лагерю на берегу пришёл старик.
Невысокий, сухой, сгорбленный, в старой, вытертой до дыр парке из оленьего меха, с редкой седой бородёнкой и лицом, тёмным и сморщенным, как кора старого дерева. На поясе — нож, за плечом — старая кремневая винтовка, какими здесь не пользовались, наверное, уже полвека. Глаза — узкие, тусклые, мёртвые. В них не было ничего — ни страха, ни любопытства, ни надежды.
Звали его Авдей Ульгэр.
— Я пойду, — сказал он по-русски, медленно, с трудом подбирая слова. — Я поведу.
Кравцов от радости чуть не задушил его в объятиях. Старик даже не пошевелился.
Почему он согласился, Вадим узнал вечером, у костра, когда Авдей, выкурив трубку, вдруг заговорил — тихо, глядя в огонь, на смеси эвенкийского и ломаного русского, — и Ветлугин, знавший немного по-эвенкийски, переводил.
В тот день, два года назад, Авдей со всей своей семьёй стоял чумом на речке Кимчу — вёрст двадцать от того места, куда упало небо. Жена, два сына, две невестки, пятеро внуков. И старая мать. Одиннадцать человек. В то утро он ушёл в лес, проверять силки, далеко, за перевал. Когда загорелось небо и ударил гром, его сбило с ног, оглушило, — он очнулся только к вечеру. А когда вернулся к стойбищу...
Он не договорил. Просто долго молчал, глядя в огонь, и трубка в его руке погасла.
— Все там, — сказал он наконец. — Все одиннадцать. Огды всех забрал. А меня не забрал. Оставил одного. Зачем оставил?
Он поднял на Вадима свои тусклые, мёртвые глаза.
— Я пойду туда, — сказал он. — Посмотрю Огды в лицо. Спрошу: зачем меня оставил? Пусть заберёт. Пусть к ним заберёт. Я не боюсь. Мне нечего бояться.
Анна, сидевшая рядом, тихо всхлипнула и отвернулась.
Вадим смотрел на старика и не мог произнести ни слова. Ему хотелось сказать — это не бог, Авдей, это просто камень, кусок льда, прилетевший из космоса, он ни на кого не сердился, он ничего не хотел, он просто упал. Но разве это утешение — знать, что твою семью убил не разгневанный бог, а слепой случай? Может, с богом было бы легче?
Поэтому он промолчал.
Из Ванавары вышли на север в первых числах июля — тем самым путём, которым два года назад Вадим выходил к фактории, полуживой от голода и усталости. Только теперь — в обратную сторону.
Авдей вёл молча, уверенно, не оборачиваясь, будто знал здесь каждый камень. Не спрашивал дороги, не сверялся ни с чем — ни с солнцем, ни со звёздами. Просто шёл, сгорбившись, опираясь на своё ружьё, как на посох, и экспедиция тянулась за ним длинной цепочкой — люди, лошади, вьюки.
Первые два дня тайга была почти обычной. Почти. Деревья стояли, но многие — со сломанными верхушками, с обломанными на северной стороне ветвями. Кое-где поперёк тропы лежали вывороченные с корнем стволы — все вершинами на юг. Кравцов останавливался у каждого, доставал компас, записывал направление, бормоча цифры, и заставлял Митю фотографировать.
На третий день начался вывал.
Вадим видел его два года назад — свежий, дымящийся, страшный. Теперь он был другим. Не менее страшным — но другим.
Лес лежал. Весь, сплошь, насколько хватало глаз, — огромными, бесконечными завалами, вершинами на юг, корнями на север. Но за два года стволы почернели, посерели, потрескались от солнца и мороза. Кора облезала с них лохмотьями. Хвоя давно осыпалась. Ветки — тонкие сгнили, толстые торчали в небо, как кости. Корни, вывороченные из земли, выветрились, высохли, и между ними, в ямах, оставшихся от вырванных деревьев, стояла чёрная вода.
А сквозь всё это — пробивалась жизнь.
Иван-чай. Он поднимался между стволами сплошным розово-лиловым ковром, по пояс, по грудь, — тысячи, миллионы цветов, колыхавшихся на ветру, как морская зыбь. Над ним гудели шмели и пчёлы. Кое-где пробивались тонкие прутики молодых берёзок и осин — по колено, по пояс. На поваленных стволах рос мох, лишайники, бледные поганки. Лес, убитый в одно утро, медленно, упрямо, неотвратимо начинал жить заново.
Вадим смотрел на это розовое море, раскинувшееся над серыми костями мёртвой тайги, и думал о том, что через сто с лишним лет здесь будет стоять тот самый молодой лес, который он видел с вертолёта в 2026 году. Тонкий, частый, невысокий. А среди него — редкие серые стволы, которые переживут всех.
Идти через вывал было мучительно. Медленнее, чем по болотам, — по полторы, по две версты в день. Лошадей приходилось вести в обход, по распадкам, где лес уцелел, а людям — перелезать через завалы, рубить сучья топорами, прокладывать путь шаг за шагом. Кравцов, тяжело дыша, лез через стволы наравне со всеми, обдирая руки, и только по вечерам, у костра, позволял Анне растирать ему грудь камфарой.
Лаврецкий же был счастлив. Совершенно, беспредельно, по-детски счастлив.
Его ящики, наконец, были открыты. Каждый вечер, на каждом привале, он расставлял на земле свои приборы — магнитометр, электрометр с тонкими золотыми лепестками под стеклянным колпаком, гальванометр, какие-то катушки, проволоки, лейденские банки, — и до глубокой ночи сидел над ними, записывая показания в толстую тетрадь. Чем ближе