Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
Ещё на подходе к забору я отыскал глазами камеры. На угловых столбах висело по одной, каждая смотрела вдоль своей стороны. Бетонные плиты под ними, с выдавленной ёлочкой, когда-то были сливочными, а теперь облупились до серого. На глаз в них выходило полтора моих роста, так что из-за них виднелись одни кроны лип, а без подставки такие не перемахнёшь. Мимо камер я прошёл открыто. Парень с бутылкой воды, шатавшийся в жару по старому городу, был камере интересен не больше голубя.
У ворот я сбавил шаг. Въезд перегораживал шлагбаум, рядом приткнулась кирпичная будка КПП. Возле неё, у хромированного турникета под красной лампой, как раз шла война. Полная женщина с пакетом персиков требовала пропустить её к мужу в кардиологию. Охранник бубнил из окошка, не отрываясь от монитора.
— Вчера же пускали!
— Вчера вы в списке были. Сегодня нету. Звоните лечащему, пусть подаёт заново.
— Он на операции!
— Значит, после операции.
Женщина отступила от турникета, выдернула из пакета телефон и затыкала пальцем в экран. Давление у неё от злости скакнуло к ста семидесяти. Я поймал его ещё с края тротуара. В висках колотилось, по шее пошли красные пятна. Когда я подобрался к будке поближе, у охранника обнаружилась свежая язва в двенадцатиперстной, ноющая натощак. Шея у него затекла от монитора, в котором он сверял фамилии по спискам. Сверяли их тут всерьёз, так что эти ворота мне были заказаны.
Поверх шлагбаума я разглядел липовую аллею с лавками, уходившую вглубь. В конце её, за клумбами, стоял корпус, пятиэтажка из жёлтого кирпича с белыми балконами. Сбоку к ней прилепили новое крыло, сплошь в стекле. Под окнами верхнего этажа ровным рядом висели белые коробки кондиционеров. Ниже не было ни одной. Кому на пятом поставили кондиционеры, а кому оставили форточки? Тут и гадать было нечего.
До корпуса было далеко, под сотню шагов. Дотянувшись чутьём поверх шлагбаума на свои городские десять метров, я поморщился. На ближней лавке двое стариков в пижамах двигали шашки по доске, уложенной на колени. У одного под ключицей сидел кардиостимулятор, второй ходил на титановом тазобедренном суставе. Под липой, пряча сигарету в кулак, переминался на костылях парень лет двадцати пяти. Голень у него была в спицах и кольцах, кость под ними срасталась третий месяц. В бедре сидели мелкие осколки, которые хирурги, видно, решили не трогать. На середине газона чутьё обрывалось. Дальше было пусто, сколько бы народу там ни ходило.
Резерв у меня с середины июня стоял высоко, под самым потолком, а толку? Дальности в городе от него не прибавлялось ни на шаг. Под яблонями я за сорок метров слышал, как бабка с сорок первого ворочается во сне. А тут я упирался в газон, как пёс, добежавший до конца цепи…
После тихого часа на аллею начали вывозить коляски. В тени тополя у самой будки я потягивал воду, будто тоже ждал звонка от лечащего. Вывозили неходячих. Проехала старуха после инсульта, с поджатой к груди рукой, за ней мужик лет пятидесяти, у которого обе ноги кончались ниже колен давно зажившими культями. Стоило в аллее показаться крупному старику, как я тянулся чутьём к его переносице. Носы попадались прямые, а один был сломан, только вправо и не меньше трёх раз. Чутьё доставало и дальше, до ещё одной дорожки, которая, судя по всему, шла по ту сторону плит вдоль забора. Только сквозь бетон люди превращались в пятна, как весной в гаражах сквозь кирпич. У одного болело колено, у другого грудь, а кто из них кто, хоть убей, не разобрать!
Генерала среди них не было. Гулял он в другом конце парка или его не вывозили вовсе?
Женщина с персиками часа через два всё-таки прорвалась, после звонка в окошко. Обратно она вышла уже без пакета.
На обход забора у меня ушёл почти час. С тыла плиты упирались в ряд гаражей, между которыми уходил проулок. Туда я и свернул, по колено в лопухах, которые цепляли джинсы репьями. На середине проулка я упёрся в железные ворота под машину, с надписью краской «Не парковаться! Выезд». Я пристроился в тени гаража напротив. Ближе к шести за ними завыл задний ход. Створка поехала вбок. Со двора, переваливаясь на выбоинах, выполз белый фургон прачечной. Пока ворота ползли обратно, я шарил глазами по хозяйственному двору и прикидывал, где тут пройти и где переждать. Асфальт там растрескался. Вдоль забора выстроились мусорные баки, высокие, за такими можно укрыться на корточках. К распахнутым дверям пищеблока поднимался пандус. Оттуда тянуло тушёной капустой и кипячёным молоком. Над дверями дребезжал разболтанной лопастью вентилятор вытяжки. Мой взгляд задержался левее, на двери под жестяным козырьком. Серая, железная, без ручки снаружи, со ступенькой у порога. На ступеньке стояла жестянка из-под кофе, набитая окурками. У косяка лежал кирпич с углом, стёсанным в рыжую пыль.
Камера над пандусом смотрела на въезд, и козырёк оставался у неё за краем. Судя по углу, вешал её тот, кто сам курил под этим козырьком.
Потом створка доехала до упора, и двор пропал.
Окурки в жестянке были все одинаковые, тонкие, с жёлтым фильтром. Здесь курил один и тот же человек, причём помногу. Днём, когда через двор наверняка катали тележки с баками, курить персонал бегал, скорее всего, в сквер. Кирпич под эту дверь без ручки, ясное дело, подсовывали, чтобы выскочить ненадолго и не звонить потом в звонок. Ночью, когда кухня спала и прачечная не ездила, хозяин этих окурков, надо думать, выходил сюда со своим кирпичом.
Тут же я присмотрел и место, где перелезть. В дальнем конце проулка плоская крыша крайнего гаража подходила к забору вплотную и была ниже плит всего на полметра. По ту сторону, если я верно прикинул, как раз стояли баки. Камера на угловом столбе смотрела вдоль улицы, и проулок оставался у неё за спиной.
До темноты я просидел в сквере у трамвайного кольца. Я съел оба бутерброда, корки отдал голубям. Потом я подремал на лавке, накрыв лицо газетой из-под бутербродов. Вода в бутылке кончилась ещё у забора. Наполнять её пришлось в