Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
Артём снял очки и принялся протирать их подолом футболки. Так у него обычно начиналась идея.
— Слушай, ну а если наоборот? Смотри. У них в отчёте чудо, которое они объяснить не могут, так? Лапа зажила, «требует изучения». А в долине слух про лесного доктора, который туристу ногу руками собрал. Это ж бренд! Готовый сторителлинг, только упаковать. Лесной доктор, волонтёр программы, лечит зверей, местные ему молоко носят, фоточки с котятами, сбор на корм… Я лендинг за вечер сверстаю!
— На кого записан бренд? — бросил Глеб.
— В смысле?
— Адрес. Фамилия. Кто отвечает.
Артём открыл рот, помедлил и нацепил очки обратно. Глеб спросил это тем же тоном, что и про кольца, и, похоже, сам удивился, что Артёму нечем ответить.
— Бренд хороший, — сказал я. — Если у доктора есть адрес.
— Какой у лесного доктора адрес? — Артём развёл руками. — Дупло?
— Станция заповедника. Или кордон с участком в аренду. Или место в той же программе, хоть подсобником, который им антенну носит.
— Подсобником⁈ Ты?
— Тогда и лапа, и слух работают на меня. Программа сама попросит глянуть следующего хромого, а инспектор с коленом придёт ко мне на кордон чай пить. Без бумаги тот же слух просто примета. Худой, патлатый, с хутора, травы собирает. Такую строчку пишут в ориентировку, рядом с апрельским билетом.
— Допустим, — повторил Глеб.
Артём загнул палец.
— Станция. — Второй палец. — Участок. — Третий. — Программа. — Он уставился на свой кулак и вдруг сник. — Погоди. А кто тебе это даст? Тебе семнадцать, ты в академе, в графе «место работы» прочерк, прописан в общаге, где тебя с зимы никто не видел. Там же заповедник, государственный. Туда директор родного племянника без приказа сверху на кордон не возьмёт…
На слове «сверху» он запнулся. Я тоже его услышал…
Из заднего кармана я вытащил Артёмову паутину, сложенную вчетверо и потёртую на сгибах. Я развернул её на клеёнке и придавил угол сахарницей. Кружок наверху, с тремя вопросительными знаками, был на месте. Я постучал по нему ногтем.
— Ну да. — Артём потрогал кружок пальцем, будто проверял, не горячий ли. — Он же.
Глеб перевёл взгляд с кружка на меня и раскрыл журнал. В самом низу страницы он вывел печатными: «Спилы бука». Подумав, приписал «после бумаги» и подчеркнул дважды.
Я снова перевернул телефон и закрыл приложение. Поле для паспорта так и осталось пустым.
Около девяти, пока не перекрыли воду, Глеб поливал из шланга кабачки. Я сидел на ступеньке и то и дело косился на часы. Шланг шипел в кабачковых листьях, от мокрой грядки ко мне тянуло первой за день прохладой. В девять десять, если верить расписанию, поезд тронулся без меня. Следующей ночью он постоит у станции с одной лампой свои две минуты. Вылезет ли пёстрая кошка из-под скамейки на него поглядеть? Уехать мне хотелось до сих пор, туда, где форма над котелком ничего не стоит… Только базой лес станет, когда я войду в него с бумагой в кармане, подписанной тем, кто каждое утро звонит в отдел в восемь двадцать.
Наутро меня поднял с топчана свист чайника. Артём встал раньше меня и, выбравшись из подвала, сразу поставил воду. У него это означало бессонную ночь. Потом он водрузил ноутбук мне под нос, впритык к тарелке с овсянкой.
— Смотри.
— Дай доесть.
— Остынет, не страшно, она у тебя и так клейстер… Смотри, говорю. Я его неделю не открывал, всё по другим помойкам лазил, а сегодня полистал назад.
Я отложил ложку и прокрутил ленту канала без названия. Среди скринов рабочего чата последние слова о Санитаре стояли в понедельник.
[в 8:20 не звонили]
[я аж испугался]
[справку к 9 писать или как]
[не надо. по санитару всё туда]
[целиком]
[и вещдоки⁇]
[сказали всё]
Ниже, сколько я ни листал, до вчерашнего вечера шло что угодно. Принтер в канцелярии опять зажевал бумагу, так что полчата ругало его хором. Шевчук выпрашивал отпуск на июль. В дежурке справляли день рождения и сняли со всех сторон торт с кремовыми розами. Про Санитара там больше не писали.
Не понравилась мне эта тишина… С чего бы чату вдруг заглохнуть? Пока в отделе ругались на начальство, дело лежало у них под рукой. Через Артёмовы скрины я каждый вечер знал, что в нём прибавилось. Раз замолчали, значит, унесли его туда, где не ругаются.
— Ушло наверх, — протянул Артём. — Целиком.
— С вещдоками?
— «Сказали всё». — Он отчеркнул ногтем строчку. — Видишь, сам переспросил, бедолага, аж с двумя вопросительными. А кому, они не пишут, у них всё «туда», будто там погода живёт. — Артём отодвинул мою тарелку и подтянул ноутбук к себе. — Ладно. Зайду с другой стороны. Целое дело по телефону не забирают, под это бумага нужна, запрос. Значит, канцелярия. Входящие, номера, регистрация… Бюрократия, Сав, она ж как логи. Пишет всё подряд, а читать… ну, вот я и почитаю.
Два вечера он просидел внизу в наушниках, сгорбившись у монитора. Глеб молча подсунул ему под поясницу свёрнутую куртку, а тот даже не обернулся. Жара не спадала, так что серый перебрался из-под крыльца к нам вниз, на прохладный кирпич у продуха. По ночам я резал на станке медь впрок, доводил рукой замки и ждал. Днём я отсыпался в гамаке у рабицы.
На вторую ночь, около двух, гравёр дорезал очередную дюжину заготовок. Медь шла под линзу голой, без плёнки, так что от запаха горячего металла к этому часу у меня першило в горле и кислило на языке. Вытяжка в продух еле справлялась. Наверху, должно быть, так и держалась дневная духота, а внизу было так свежо, что я работал в рубашке, застёгнутой на все пуговицы. Едва я снял пластинки со стола, как Артём окликнул меня от стены, не оборачиваясь:
— Сав. Иди сюда. Только тихо, Глеба разбудишь.
Глеб спал у себя за стеллажом на раскладушке и посвистывал носом. Пробираясь мимо верстака, я заодно скользнул чутьём по Глебу. Выжатость после утренних форм у него прошла, сосуды в затылке разжались, в бронхах было чисто. Серый лежал у Артёма на коленях и даже ухом не повёл. У локтя Артёма стояла кружка с чаем, остывшим, видно, ещё до полуночи. В очках у него мелко отражались строчки.
На экране висел скан. Белый лист,