Чистые ногти - Александр Фрост

Первое означает вражду и обыкновенно ни к чему не ведёт.

Второе означает, что говорящий за покойным наблюдал.

Он спросил Волохова: кто ещё знал, что Немцев ходил на станцию и что он чего-то ждёт.

— Никто, — сказал чиновник.

— Пётр Аполлонович, — сказал Морозов. — Он двадцать пятого ноября спрашивал у вас про эшелон с архивом?

Волохов остановился.

— Спрашивал, — сказал он. — Двадцать четвёртого. Он ко мне пришёл и спросил, когда нас отправят.

— И что вы ответили?

— Что не знаю.

— А ещё кто при этом был?

Чиновник подумал.

— Коробов, — сказал он. — Мой писарь.

Прежде задержания Морозов проверил Коробова три дня.

Проверил по тому же порядку, по какому за семь лет проверял всякого: где живёт, чем живёт, что переменилось.

Переменилось многое.

Двадцать седьмого ноября — на другой день после убийства — Коробов купил на толкучке сапоги за четыреста рублей.

Тридцатого расплатился с долгом в конторе.

И с первого декабря стал платить за угол вперёд.

Всё это были деньги, взятые с покойного: у Немцева, по словам сослуживцев, было при себе жалованье за два месяца.

Коробов Семён Игнатьевич, тридцати четырёх лет, писарь при эвакуированном архиве, был взят шестнадцатого декабря и сознался на вторые сутки.

Допрашивал его Морозов двое суток и допрашивал по своему порядку.

Первые полдня — о службе, о жалованье, о вагоне, о том, кто с кем как жил.

Коробов отвечал охотно.

Потом — о двадцать шестом ноября: где был, что делал, кто видел.

Здесь он сбился впервые: сказал, что весь вечер был в вагоне, а двое из девяти показали, что его не было часа три.

Потом — о сапогах.

И вот на сапогах он сломался: за четыреста рублей при жалованье в двести пятьдесят, купленных на другой день, объяснения у него не нашлось.

Он сознался легко и рассказал то, что Морозов за семь лет в этом веке слышал в разных словах десять раз.

Он решил, что старик знает про золото.

В городе с октября все говорили о вагонах с ценностями. Немцев ходил на станцию смотреть составы, спрашивал, когда отправят эшелон, и держался особняком.

И Коробов, слышавший этот разговор двадцать четвёртого ноября, решил, что старик что-то знает и чего-то ждёт.

Он пошёл за ним двадцать шестого.

Он шёл за ним от вагона до станции и обратно, а на обратном пути, у путей за Каменкой, в темноте, ударил его сзади куском рельсового костыля.

— Он ничего не сказал? — спросил Морозов.

— Он и не успел, — сказал Коробов.

— А потом?

— А потом я его обшарил, — сказал писарь. — И в жилете нащупал зашитое.

— И распороли.

— И распорол.

— И что там было?

Коробов посмотрел на него и впервые за два дня показался не испуганным, а обиженным.

— Бумажки, — сказал он. — Две бумажки печатные. Я их к фонарю поднёс, а там столбцы: приход, расход, пуды, рубли.

Он развёл руками.

— Я, ваше высокоблагородие, человека убил за две бумажки про пуды.

— Где они?

— Выбросил, — сказал Коробов. — Там же и выбросил, в снег.

Оттиски Морозов искал два дня.

Он искал их сам, вдвоём с Шумским, на путях за Каменкой, в снегу, разгребая полосу в двадцать саженей длиной и в три шириной.

Стоял декабрь; снегу было по колено; а за эти две недели, прошедшие с двадцать шестого ноября, снег ложился четыре раза.

Он понимал, что не найдёт.

Он искал потому, что не искать было нельзя, и потому, что за семь лет в этом веке выучил: вещь, которую не искали, отличается от вещи, которую искали и не нашли, ровно одним — тем, что во втором случае об этом остаётся запись.

Они не нашли.

Морозов записал в деле: «Оттиски не обнаружены. Поиски производились 17 и 18 декабря на протяженіи 20 саженъ къ сѣверу отъ переѣзда, при участіи двухъ лицъ».

И приписал отдельно, в свою тетрадь:

«Такъ кончается единственный экземпляръ отчёта о томъ, куда ушли деньги, отпущенныя на хлѣбъ въ 1901 году.

Человѣкъ хранилъ его восемнадцать лѣтъ.

Его убилъ писарь, полагавшій, что тамъ про золото, и выбросилъ въ снѣгъ.

Изъ чего слѣдуетъ, что правда не сохраняется сама собою. Она сохраняется, покуда живъ человѣкъ, который её держитъ, — и ровно столько».

Волохову он рассказал всё — двадцать первого, уже при новой власти, придя к нему в вагон.

Тот выслушал и долго молчал.

— Стало быть, за деньги, — сказал он наконец. — За жалованье за два месяца.

— За жалованье и за то, что убийца полагал, будто он знает про золото.

Волохов посмотрел на ящики.

— Александр Петрович, а рукопись-то?

— Её там нет, — сказал Морозов. — Вы сами говорили.

— Я говорил, что полагаю. — Чиновник встал. — А я нынче ночь не спал и вот что надумал. Ежели её изъяли в девятьсот первом, то изъяли в дело. А дело куда пошло?

— Куда?

— В журнал секретной части, — сказал Волохов. — А журналы секретной части у меня в седьмом ящике.

Они открыли седьмой ящик в тот же день и разбирали его до ночи.

Рукописи не было.

Была запись: в журнале за девятьсот первый год, под двадцать восьмым февраля, значилось изъятие из типографии набора и рукописи отчёта о продовольственных суммах, с отметкой «сдано въ Департаментъ».

И всё.

— Стало быть, в Петербурге, — сказал Волохов.

— Стало быть, было в Петербурге, — сказал Морозов. — А что нынче лежит в петербургских архивах и что с ними сталось за три года, ни вы, ни я не знаем.

Дело он сдал двадцатого декабря.

Сдал — и это стоит сказать отдельно — уже при новой власти.

Четырнадцатого декабря тысяча девятьсот девятнадцатого года Ново-Николаевск был занят красными.

Взяли его без боя в городе.

Отступающие ушли на восток за трое суток, и последние эшелоны уходили тринадцатого; четырнадцатого утром в город вошли части Пятой армии.

Тринадцатого числа он сделал то, что делал перед всякой переменой власти в четвёртый раз.

Он снял копии.

Не со всей картотеки — со ста восемнадцати заключений восемнадцатого года, с книги пропавших и с реестра нераскрытых дел.

Копии увёз на Владимировскую.

Свищов, принимая пакет, сказал:

— Четвёртый.

—