Чистые ногти - Александр Фрост

— И всякий раз одно и то же.

— Всякий раз одно и то же, — согласился Морозов. — Гавриил Кондратьевич, я за семь лет выучил, что при перемене власти первыми горят бумаги, и что всё, чего нет в двух местах, не существует вовсе.

Он положил пакет на стол.

— И ещё одно. Ежели со мной что-нибудь, — отдайте это в отделение через год. Не завтра, а через год.

— Отчего через год?

— Оттого, что завтра их сожгут, — сказал Морозов. — А через год кто-нибудь спросит.

Морозов встретил это утро в отделении.

Он пришёл туда в семь, как приходил всегда, и застал там Ерёмина и Шумского, сидевших при картотеке.

— Опять стережёте? — сказал он.

— Опять, — сказал Шумский.

За два с половиной года это был третий раз, когда они сидели так: в мае восемнадцатого, в декабре семнадцатого и теперь.

Город переменился в четвёртый раз.

Морозов записал в тетради в тот же вечер:

«14 декабря 1919 г. Четвёртая власть.

Государь, Временное правительство, совѣты, адмиралъ — и нынѣ опять совѣты.

Семь лѣтъ. Четыре перемѣны.

Изъ нихъ три я встрѣтилъ въ этомъ отдѣленіи, при этихъ шкафахъ».

Коробова судил революционный трибунал в феврале двадцатого года.

Морозов давал показания и излагал дело так, как излагал всегда: по частям, с указанием, что доказано и чем.

Защитника у подсудимого не было: трибунал его не предусматривал.

Приговор был расстрел.

Морозов узнал об этом на другой день и записал в тетради три строки — коротко, потому что писать было нечего.

«Коробовъ Семёнъ Игнатьевъ, 34 л. Разстрѣлянъ 19 февраля 1920 г.

Убилъ человѣка за жалованье за два мѣсяца и за то, что полагалъ, будто тотъ знаетъ про золото.

Дѣло вёлъ я».

И ниже, помедлив, приписал четвёртую:

«Онъ заслужилъ наказаніе. А я семь лѣтъ писалъ, что судъ безъ защитника — не судъ, и не перестану писать оттого, что нынче правъ приговоръ».

Первые три недели после четырнадцатого декабря были худшими за все семь лет.

Не оттого, что была стрельба: её почти не было.

Оттого, что в городе с двумястами тысячами населения, из которых половина была пришлая и больная, власть переменилась в разгар эпидемии.

Тиф к декабрю достиг высшей точки.

В городе, по позднейшим подсчётам, зимой девятнадцатого-двадцатого года умерло около шестидесяти тысяч человек.

Морозов этой цифры тогда не знал; он знал другое — то, что видел сам.

Он видел вокзал, где в залах лежали вповалку живые и мёртвые вперемешку.

Он видел эшелоны, брошенные на путях, в которых находили по сорок и по шестьдесят трупов в вагоне.

Он видел, как в январе двадцатого года по улицам возили подводы.

И он видел, как новая власть с этим справлялась, — и это было единственное, о чём он после написал без всякой оговорки.

Она справилась.

Не сразу и не милосердно: в декабре и январе город был объявлен на военном положении по санитарной части, ввели трудовую повинность на уборку, мобилизовали всех врачей и фельдшеров, какие были, открыли бани и стали жечь одежду.

К марту эпидемия пошла на убыль.

Морозов записал в феврале:

«Я пять разъ въ этомъ вѣкѣ писалъ записки о томъ, что надо дѣлать, и пять разъ мнѣ отвѣчали: средствъ нѣтъ.

Нынѣшніе не пишутъ записокъ. Они объявляютъ повинность и гонятъ людей на работу подъ ружьёмъ.

И городъ убранъ.

Записываю сіе безъ восторга и безъ осужденія, а какъ фактъ, который мнѣ надлежитъ обдумать».

Из шести человек отделения зиму пережили пятеро.

Умер один из тех, кого Морозов взял в восемнадцатом, — тридцатилетний агент по фамилии Гущин, слёгший в январе и умерший на девятый день.

Он заразился на работе: за неделю до того выезжал в барак по делу об убийстве.

Морозов хоронил его при семи человеках и записал в тетради:

«Гущинъ Андрей Ивановъ, 30 л. Сыпной тифъ.

Заразился 14 января при осмотрѣ въ баракѣ № 4. Я его туда послалъ.

Могъ бы поѣхать самъ».

Он перечёл эту запись назавтра и вычеркнул последнюю строку.

А после вписал её обратно.

Двадцатого декабря к Морозову пришли — двое, в кожаных куртках, с мандатом, — и спросили, что тут.

Он ответил то же, что отвечал в мае восемнадцатого и в декабре семнадцатого: уголовный сыск, кражи, грабежи, убийства.

Ему велели явиться назавтра.

Он явился и провёл в новой городской милиции четыре часа, из которых три с половиной просидел в коридоре.

Принял его человек лет тридцати, в кожаной куртке, с усталым и внимательным лицом, назвавшийся Пантелеевым.

Он прочёл бумаги Морозова — все, включая май семнадцатого, — и задал ровно три вопроса.

Первый: служили ли при Колчаке.

— Служил, — сказал Морозов. — Заведующим розыскным отделением, с мая восемнадцатого по декабрь девятнадцатого.

Второй: что делали.

— Ловил воров, — сказал Морозов. — За восемнадцатый и девятнадцатый годы отделение закончило сто семьдесят пять дел. Из них политических — ни одного.

— Отчего ни одного?

— Оттого, что мы их не берём, — сказал Морозов. — Это записано в первом распоряжении по отделению, от тридцатого мая семнадцатого года.

Он положил бумагу.

Пантелеев прочёл её дважды.

И задал третий вопрос — тот, которого Морозов ждал и к которому готовился три дня.

— А списки у вас есть?

— Какие?

— На людей, — сказал Пантелеев. — Кто чем занимался при белых, кто где служил, кто на кого доносил.

Морозов ответил не сразу, и ответил так, как решил заранее.

— Списков на людей у меня нет, — сказал он. — Есть картотека по уголовным делам: три тысячи двести карточек, из них тысяча девятьсот по осуждённым и подозреваемым, остальные по способам и по похищенному.

— И всё?

— И всё.

Пантелеев смотрел на него.

— А про доносы?

— Про доносы я вам скажу другое, — сказал Морозов. — В восемнадцатом году я по поручению разбирал двести пятьдесят три заявления, поданных на людей, служивших при советской власти.

В комнате стало тихо.

— И что?

— И девяносто четыре из них не подтвердились вовсе, а тридцать шесть были поданы по личным побуждениям, — сказал Морозов. — Сто восемнадцать человек по этим заключениям вышли на свободу.

Он положил на стол вторую папку.

— Заключения в подлинниках, с моей подписью. Я их сохранил.

Пантелеев открыл папку и стал читать.

Он читал минут двадцать, и за эти двадцать