Чистые ногти - Александр Фрост

— А вы не знаете?

— Не знаю.

— Голод был, — сказал чиновник.

Морозов записал и это слово, и записал с неприятным чувством.

Он о нём знал.

Голод девятьсот первого года он помнил из прежней жизни — не как событие, а как строку: неурожайные годы конца века, земская статистика, цифры.

Он даже помнил, что цифры эти были предметом спора и что спорили о них сто лет.

А здесь перед ним сидел человек, которому в тот год было двадцать девять и который помнил из него одно: сколько умерло в двух уездах.

Дальше Морозов слушал полтора часа и не перебивал.

Он записывал и по ходу отмечал то, что отмечал во всяком показании: где человек говорит о виденном, где — о слышанном, а где о том, что сам для себя объяснил.

Волохов говорил о виденном.

Он служил в том правлении двадцать три года, с девятьсот шестого по семнадцатый заведовал столом, а в восемнадцатом остался при архиве — потому, как он сам сказал, что больше при нём никого не осталось.

Дело было такое.

В девятисотом и девятьсот первом годах в той губернии был неурожай, а за ним голод — не всеобщий, но по нескольким уездам тяжёлый.

Казна отпустила на продовольственную помощь около двух миллионов рублей.

Распоряжалось этими деньгами губернское правление.

И в девятьсот первом году, по словам Волохова, в правлении обнаружилась пропажа.

Не вся сумма — часть: закупленный хлеб оказался не закуплен, подряды выполнены на бумаге, а деньги разошлись.

По его тогдашним сведениям — тысяч на четыреста.

— И что было?

— Ничего не было, — сказал Волохов. — Составили отчёт, отправили в Петербург, и оттуда приехала ревизия.

— И?

— И ревизия установила, что расхождение произошло по неверному счёту и что виновных нет, — сказал чиновник. — Двух столоначальников уволили за небрежность.

— А хлеб?

— А хлеба не было, — сказал Волохов. — В двух уездах в ту зиму умерло, по официальным сведениям, четыреста человек. По неофициальным — тысячи три.

Он помолчал.

— Мне тогда было двадцать девять лет, и я, милостивый государь, эту цифру помню до сих пор.

— Пётр Аполлонович, а отчего вы это помните так подробно? Восемнадцать лет прошло.

Волохов посмотрел на него.

— Оттого, что я эти ведомости сводил, — сказал он. — Своей рукой. Я тогда был помощником столоначальника, и мне велели свести приход и расход по двум уездам.

— И вы свели.

— Свёл, — сказал чиновник. — И принёс начальнику отделения, и сказал: у меня не сходится на триста восемьдесят тысяч.

— А он?

— А он сказал: сведите так, чтобы сходилось.

Морозов записывал.

— И вы свели?

— Свёл, — сказал Волохов и отвернулся. — Мне было двадцать девять лет, у меня была жена на сносях, и я служил четвёртый год.

Он помолчал.

— Вот я нынче сорок седьмой год живу при этих ящиках и всё думаю: а ежели бы не свёл?

— А при чём тут типография?

Волохов посмотрел на него.

— А при том, что первый отчёт печатали у нас внизу, — сказал он. — Тот, что составили до ревизии.

Дальше сложилось за полчаса.

В феврале девятьсот первого года губернское правление составило отчёт о расходовании продовольственных сумм — подробный, с приложением ведомостей, — и отдало его в типографию для печатания в количестве двадцати экземпляров.

Отчёт набрали.

Сделали корректурный оттиск.

А через день пришло распоряжение: набор рассыпать, печатание прекратить.

— Отчего прекратить?

— Оттого, что в Петербурге решили иначе, — сказал Волохов. — Отчёт после переделали и напечатали в другом виде, и в новом виде расхождения не было.

— А первый?

— А первого не существует, — сказал чиновник. — Набор рассыпали, рукопись взяли обратно в правление. И, я полагаю, она в этих ящиках не лежит: её изъяли ещё тогда.

Морозов сидел неподвижно.

— Пётр Аполлонович. А оттиск?

Волохов моргнул.

— Какой оттиск?

— Корректурный, — сказал Морозов. — Который делают перед печатанием.

Чиновник смотрел на него секунды четыре.

— Господи, — сказал он. — Так вот что он унёс.

Дальше пошло быстро, потому что дальше всё было уже понятно.

Аркадий Гаврилович Немцев, метранпаж губернской типографии, в феврале девятьсот первого года набрал отчёт о продовольственных суммах, снял корректурный оттиск — две полосы, четыре на шесть вершков — и, когда пришло распоряжение рассыпать набор, оттиск не выбросил.

Он взял его себе и носил при себе восемнадцать лет.

Зачем — Морозов после написал в заключении осторожно и честно: «По всей вѣроятности, безъ опредѣлённаго намѣренія, а по тому побужденію, по которому человѣкъ хранитъ доказательство несправедливости, при коей присутствовалъ».

Он не подал его никуда.

Он не пытался напечатать и не пытался продать.

Он восемнадцать лет служил, растил сына, похоронил жену, потерял сына на войне — и носил в подкладке жилета два листа, на которых была напечатана правда о том, куда делись деньги, отпущенные на хлеб для голодающих.

А в августе девятнадцатого года эвакуировался вместе с архивом своего правления.

И в ноябре стал ждать, когда этот архив пройдёт через станцию.

— Зачем? — сказал Ерёмин, когда Морозов ему это изложил. — Ежели рукописи там нет?

— Он этого не знал, — сказал Морозов. — Он полагал, что она там.

— И что бы он сделал?

Морозов помолчал.

— Не знаю, — сказал он. — Я думаю, ничего. Я думаю, он хотел посмотреть.

— Как это — посмотреть?

— Так, Егор Тимофеевич, — сказал Морозов. — Человек восемнадцать лет носил при себе бумагу и знал, что она одна на свете. И, я полагаю, ему хотелось убедиться, что подлинник ещё где-то есть.

Он помолчал.

— Чтобы не выходило, что вся правда об этом деле держится на нём одном.

Ерёмин подумал.

— А она и держалась.

— Она и держалась, — сказал Морозов.

Убийцу Морозов нашёл на четвёртый день после того, как открыли вагон, и нашёл, не выходя из этого дела.

Он вернулся к своим записям и перечёл опрос девятерых.

И на девятом ответе остановился.

«А кто его знает, он тихий был, а сам себе на уме».

За семь лет он выучил простое правило и записал его ещё в Москве: из всех опрошенных подозрителен не тот, кто плохо говорит о покойном, а тот, кто говорит о нём как