Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Вадим обернулся на крик — и увидел, как Федька по пояс уходит в землю, в чёрную дыру, из которой валит сизый дым. Торф под ним провалился, как гнилые доски, — а под коркой, оказывается, была пустота, и в этой пустоте тлел огонь. Два года тлел, не угасая, медленно, упорно, глубоко под землёй, выедая торфяник изнутри, оставляя сверху лишь тонкую обманчивую корку.
Федька кричал — страшно, нечеловечески, — и бился, пытаясь выбраться, а края провала крошились под его руками, осыпались вниз, в багровое тление. Запахло палёной шерстью, палёной кожей, палёным мясом.
Вадим не думал. Опять — не успел подумать.
Он бросил теодолит — не глядя, и рухнул плашмя на землю у края провала, распластавшись, как учили когда-то на курсах по спасению на льду: чтобы вес распределился, чтобы корка не провалилась. Пополз. Схватил Федьку за ворот рубахи, потом за руку.
— Лев! — заорал он, не оборачиваясь. — Держи меня! За ноги держи!
Ветлугин уже был рядом — схватил его за сапоги, упёрся. За Ветлугиным — второй рабочий, потом Кравцов, задыхаясь, вцепился в пояс рабочего. Цепь из человеческих тел.
— Тяни!
Корка под Вадимом трещала, прогибалась, и снизу, сквозь неё, он чувствовал жар — сухой, ровный, страшный, как от печи. Дым забивал глаза, нос, горло. Федька, обезумев от боли, цеплялся за него, царапал, бил, едва не утаскивая за собой.
— Тяни!
Их потащили назад — медленно, рывками, по сантиметру. Корка крошилась, проваливалась, огонь внизу вспыхивал ярче, жадно лизал воздух. И наконец Федька вывалился из дыры — с обугленными сапогами, с дымящимися штанами и ногами, на которые было страшно смотреть, — и они все вместе откатились от провала, на твёрдую землю, задыхаясь, кашляя, ругаясь.
Провал позади них медленно ширился, дымясь, будто живая пасть.
Анна прибежала через четверть часа, задыхаясь, с медицинской сумкой в руках. Посмотрела на Федькины ноги — и побелела. Но руки её не дрогнули. Она резала ножницами остатки обугленных штанин, отдирая их от кожи, промывала, мазала, бинтовала, давала опийный раствор, — быстро, чётко, молча, — а Федька лежал на траве, вцепившись зубами в ремень, и выл.
Вадим сидел рядом, глядя на свои руки. Ладони были обожжены — не сильно, но волдыри присутствовали уже, — а в голове билась одна мысль.
Два года. Два года этот торф тлеет. Под землёй, под ногами, невидимый, неслышный. И никто не знает, где он. Сделаешь шаг — и провалишься в огонь.
Теодолит, брошенный в траву, оказался цел. Ветлугин принёс его, бережно, как ребёнка, и положил рядом.
Федьку на следующий день отправили с двумя рабочими и лошадью назад, в Ванавару, — Анна сказала, что он будет жить, но ноги его надо лечить не в тайге. Ещё два дня экспедиция обходила торфяники по самому краю, прощупывая землю шестами, как сапёры на минном поле.
В ту ночь, лёжа в палатке рядом с уснувшей Анной, Вадим вдруг понял одну простую вещь — и от неё не мог уснуть до утра.
Они были здесь первыми.
Не Кулик в 1927 году — они. Экспедиция Кравцова. Летом 1910-го. На семнадцать лет раньше.
И это значило, что всё, что они здесь найдут, создадут, распишут — карты, фотографии, образцы, магнитные шарики Лаврецкого, тысячи замеров поваленных деревьев, бабочка Кравцова, — всё это ляжет в основу об изучение о Тунгусском метеорите. Отчёт экспедиции уйдёт в Географическое общество, в Академию, в журналы. Фамилии участников попадут в книги. Кравцов. Лаврецкий. Вершинин. И его— Сомова. Андрей Петрович Сомов, геодезист, составивший первую карту района падения.
Но ведь в его, Вадима, мире — в том, из которого он пришёл, — никакой экспедиции Кравцова не было. Он не слышал о ней ни разу. Ни Костя со своими лекциями, ни Тетерин в Ванаваре не упоминали об этом. Первым был Кулик. Все это знали.
Значит, что-то изменилось? Значит, он, Вадим, своим появлением здесь уже изменил историю?
Или — экспедицию Кравцова просто забудут? Отчёт затеряется в архивах, фотографии, журналы сгорят, о шумном старике из Красноярска никто не вспомнит, — и через семнадцать лет Кулик придёт сюда, как в первый раз, и будет считать себя первым?
Вадим не знал. И от этого становилось не по себе.
Впрочем, утешал он себя, какая разница — кто первым придёт к месту падения? Для истории это наверняка не имеет значения. Для мира, для войн, для революций, для миллионов людей — никакого. Кулик, Кравцов, Сомов — какая разница? Камень упал, лес повален, учёные будут спорить ещё сто лет. Ничего в будущем от этого не изменится.
Наверное.
Он надеялся.
А через два дня над котловиной разразилась гроза.
Сухая, без единой капли дождя, — такая же, как та, что два года назад, в другом времени, загнала его на вершину Стойковича. С утра стояла духота, небо выцвело до белёсой синевы, комары исчезли, птицы в окрестной тайге смолкли. К вечеру с запада подползли тучи — тяжёлые, лиловые, с зеленоватым отливом по краям, — и повисли над болотом неподвижно, будто зацепились брюхом за мёртвые стволы.
Вадим смотрел на них и чувствовал, как холодеет спина.
Такие же. Точно такие же.
Грома не было. Только вспышки — беззвучные, частые, бледные, — пробегали в глубине туч, как в фонаре, и освещали снизу котловину мертвенным сиреневым светом. Лошади храпели и рвались с привязи. Собаки,