Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
— Удар сверху, — проговорил он наконец. — Прямо сверху. Вы были правы, Андрей Петрович. Точно как вы говорили. Здесь, в центре, сила шла вниз — и деревья устояли, только ветви сорвало. А вокруг — шла вкось, и повалило. — Он повернулся к Вадиму, и глаза его за стёклами пенсне горели. — Взрыв в воздухе. Над самой этой точкой. Вёрстах в пяти, в десяти над нами.
Шаповалов кивнул.
На краю Южного болота нашли ямы — круглые, глубокие, с крутыми краями, заполненные чёрной водой, словно воронки от гигантских снарядов. Их было десяток, может быть, больше, — разбросанных по краю болота.
Кравцов, увидев их, побелел, бросился к ближайшей, упал на колени на краю.
— Воронки! — закричал он, срывая голос. — Андрей Петрович! Профессор! Смотрите! Воронки! Это же от осколков! Он раскололся, понимаете, раскололся в воздухе, и куски упали сюда! Вот они, здесь, на дне! Надо копать! Надо осушать!
Вадим молча смотрел на ямы.
Он помнил — из тех статей, что когда-то читал в интернете, — что через семнадцать лет здесь, у этого болота, будет стоять Кулик. Тоже упадёт на колени у этих воронок. И тоже решит, что это следы осколков. И будет годами осушать их, копать, бурить, тратить силы, деньги, здоровье. А на дне одной из них, самой большой, найдёт пень — старый, крепкий, вросший в мерзлоту, — которой больше лет, чем самому взрыву. И поймёт: это не воронки от осколков. Это мерзлота. Вечная мерзлота, растаявшая когда-то и просевшая сама по себе, — задолго до удара. Ловушка, в которую попадёт не один исследователь.
Он мог сказать это Кравцову. Сейчас. И уберечь старика от разочарования.
Но посмотрел на него — на седую взлохмаченную голову, на дрожащие руки, на мокрые от слёз глаза, — и не смог.
Пусть хоть сегодня тот будет счастлив.
Вечером, когда лагерь затих, Авдей вдруг поднялся от костра и пошёл к болоту — медленно, сгорбившись, опираясь на своё ружьё. Остановился на краю, у самой воды, среди мёртвых чёрных стволов, и долго стоял, глядя на север. Потом что-то сказал — громко, хрипло, на своём языке, — и голос его разнёсся над болотом, ударился о мёртвые стволы и затих.
Ветлугин, сидевший рядом с Вадимом у огня, тихо перевёл:
— Он говорит: "Я пришёл, Огды. Где ты? Покажи лицо".
Над болотом стояла тишина. Белая ночь, светлая, серая, без теней. Ни ветерка.
И вдруг Лаврецкий, сидевший над своими приборами на краю лагеря, тихо ахнул.
Вадим обернулся. Профессор смотрел на электрометр — на тонкие золотые лепестки под стеклянным колпаком. Лепестки, всегда неподвижные, медленно, едва заметно расходились в стороны. Будто в воздухе над болотом что-то копилось. Что-то невидимое.
А над тёмной водой, далеко, у самой середины болота, на мгновение — только на мгновение — дрогнул воздух. Будто от жары. И в этой дрожи Вадиму почудился слабый, бледный, едва различимый отсвет.
Сиреневый.
Глава 17. Эпицентр
Сиреневый отсвет над болотом больше не появлялся — ни в ту ночь, ни в следующую. Лаврецкий просидел над своим электрометром до рассвета, не сомкнув глаз, и утром выглядел так, будто его самого вытащили из трясины: красные глаза, всклокоченные волосы, трясущиеся руки. Но лепестки под стеклянным колпаком больше не шевелились.
— Ушла, — бормотал он, ни к кому не обращаясь. — Ушла, проклятая. Но она здесь. Где-то рядом. Я чувствую.
Кравцов только махнул на него рукой. У него были свои заботы.
Две недели экспедиция обследовала котловину — шаг за шагом, верста за верстой, от одного края до другого. Работы хватало всем.
Вадим с Ветлугиным вели съёмку. Каждое утро, едва рассветало, уходили с теодолитом и рейкой на очередную гриву, очередную высотку, засекали направления, считали углы, наносили на планшет болота, ручьи, гривы, окна воды. Работа была медленной, нудной, изматывающей — по колено в болотной воде, под тучами комаров, с инструментом, который приходилось тащить на себе через завалы. Но планшет постепенно заполнялся записями, и на нём проступала карта места, где ещё никто никогда не бывал. Первая подробная карта места падения метеорита.
Кравцов с Митей-фотографом обходили вывал по кругу, замеряя направления поваленных стволов. Сотни замеров, тысячи. Старик записывал их в толстый журнал размашистым почерком, а вечерами, у костра, наносил на отдельный лист — крошечными стрелками, одна к одной. И стрелки эти, сколько бы их ни было, складывались в одну и ту же картину: огромную бабочку с раскинутыми крыльями, вытянутую с юго-востока на северо-запад. В центре бабочки — пустое пятно, где лес стоял, а не лежал.
— Бабочка, — бормотал Кравцов, глядя на лист. — Почему этот вывал похож на крылья бабочки, Андрей Петрович? Почему не круг? Если взрыв был в одной точке, лес должен был лечь кругом, как трава от брошенного камня. А тут — крылья. Будто он летел наискось и взорвался на лету.
— Он и летел наискось, — сказал Вадим. — С юго-востока. Мы же видели.
Кравцов долго смотрел на него, потом снова на лист, и что-то продолжил записывать в нём.
Вадим вспоминал, что через полвека, в шестидесятых годах, другие исследователи нарисуют точно такую же бабочку — по тысячам замеров, сделанных уже после Кулика. И по форме её крыльев вычислят, под каким углом и с какого направления летело тело. И всё равно будут спорить ещё сто лет.