Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Он знал, что эту записку никто никогда не прочтёт. Знал так же твёрдо, как знал, что солнце встаёт на востоке. Он сам держал её в руках — там, в 2026 году, под дождём, — и не смог разобрать ни слова. Чернила расплывутся. Время окажется сильнее.
И всё-таки писал. Потому что не мог не писать. Потому что, может быть, — а вдруг? — на этот раз будет иначе.
Писал мелко, торопливо, убористо, экономя место, — так, как, помнил, была исписана та бумага:
"Вадим, если ты читаешь это — значит, всё уже случилось. Гроза, молния, вершина, тайга без кордона. Ты в 1908 году, и ты застрял здесь надолго. Может быть, навсегда.
Не бойся. Ты выживешь. Я знаю это точно, потому что я — это ты.
Иди к реке, вдоль Хушмы и Чамбы, к Ванаваре. Там тебя запрут. Не спорь, не беги. В холодной избе будет человек по имени— Лев Аркадьевич Ветлугин. Держись его. Он не предаст. 17 июня по-здешнему, когда увидишь огонь с юго-востока, — считай секунды и тащи Льва под яр у воды.
В Красноярске будет женщина. Анна. Ты её узнаешь. Береги её. Береги так, как не сумел беречь ничего в той жизни.
Не ищи выход назад слишком долго. Можно всю жизнь простоять у закрытой двери и не заметить, что она уже давно за спиной, а впереди — дом.
Круг замкнут. Я — это ты.
В. Ш. Высота Тунгусского Дива. Июль 1910 года".
Он перечитал написанное. Потом ещё раз. Буквы плыли перед глазами, и Вадим не сразу понял, что это не чернила расплываются, а у него самого стоят в глазах слёзы.
Анна у костра обернулась и крикнула что-то — звала ужинать. Он махнул рукой: сейчас, мол.
Дождался, пока чернила высохнут. Потом свернул листок в тугую тонкую трубочку и обмотал её тонкой полоской промасленной бумаги, оторванной от обёртки сухарей. Подумав, достал из кармана огарок свечи, растопил его на угольке, вынутом из костра, и залил воском края. Чтобы не промокла. Чтобы не расплылась. Вставил трубочку в пустую гильзу, сверху забил войлочный пыж — туго, плотно, рукоятью ножа, до самого края.
Ночью, когда стемнело — насколько здесь, в белые ночи, вообще темнело, — и все, кроме часового, уснули, он поднялся с лапника и тихо пошёл к краю каменной россыпи.
Место он нашёл сразу. Нашёл бы его с закрытыми глазами. В трёх шагах от свежего, ещё влажного цемента вокруг репера, у самого края курумника, там, где мох лежал толстым мягким слоем. За два года тот затянул всё так ровно, что не осталось ни следа.
Вадим опустился на колени и принялся разгребать мох руками.
И вдруг замер.
Он уже делал это. Уже стоял вот так на коленях, на этом самом месте, разгребая землю, — только тогда шёл дождь, и под пальцами расползался истлевший брезент, а сердце колотилось от страха перед непонятным. Те же движения. То же место. Только всё — наоборот, как в зеркале.
Дежавю. Нет — хуже. Не "будто бы уже было", а "было на самом деле". Было — и будет.
Пальцы наткнулись на брезент. Ещё крепкий — два года в земле для него ничто. Осторожно разгрёб почву вокруг, отогнул клапан рюкзака. Внутри, в темноте, угадывались знакомые очертания: телефон, рация, свёрнутое одеяло из фольги, паспорт в бордовой обложке. И часы — он нащупал их пальцами, холодные, неподвижные, давно остановившиеся.
Положил гильзу рядом с часами. Застегнул клапан. Снова засыпал землёй, уложил сверху мох, разгладил всё ладонями.
И долго ещё сидел над этим местом, в серой полутьме белой ночи, слушая, как внизу, в котловине, кричит какая-то ночная птица.
Всё. Теперь — кажется всё. Каждая вещь — на своём месте. Каждая деталь — на своём месте. Рация, телефон, часы. Гильза. Записка. Репер с выбитым именем.
Только имя на нём — не то.
"Сомовъ", — повторил он про себя. — "Сомовъ". Не "Шаповаловъ". Значит, что-то всё-таки изменилось. Значит, я всё-таки разорвал круг.
Или нет?
Наблюдения на вершине заняли три дня.
Вадим с Ветлугиным вели теодолитную съёмку котловины, засекая окрестные высоты, определяя координаты, нанося на планшет каждый ручей, каждую гриву, каждое окно болота. Кравцов с Митей-фотографом обходили склоны, замеряли направления поваленных деревьев и фотографировали вывал — стеклянные пластинки одна за другой ложились в ящик, бережно переложенные войлоком. Лаврецкий сидел над своими приборами и записывал, записывал, записывал.
А на четвёртый день спустились в котловину.
И здесь, в самом центре, Вадим увидел то, чего не видел два года назад, — тогда всё было затянуто дымом горящего торфа.
Лес в центре стоял.
Не лежал вповалку, как вокруг, на склонах, — а именно стоял. Прямо, вертикально, как свечи. Только это был мёртвый лес. Стволы — голые, без ветвей, без коры на верхушках, обугленные, чёрные или серебристо-серые, — торчали из болота и с окрестных грив частоколом, будто кто-то взял гигантский гребень и вычесал из них всё живое, оставив одни стержни. Ветви были обломаны так, будто удар пришёлся сверху, прямо в макушку, сдирая всё, что торчало вбок. Кое-где на них ещё держались обрывки обугленной коры.
Телеграфник.
Кравцов стоял посреди этого мёртвого частокола, задрав голову, и долго молчал.