Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
А потом — вспышка.
Белая, ослепительная, беззвучная — та самая, Вадим узнал её сразу, всем телом, всеми нервами, — та самая вспышка, что была на вершине Стойковича в 2026 году. Он зажмурился, отшатнулся, закрыл лицо руками.
Когда открыл глаза — над кострищем висело окно.
Другого слова для этого Вадим подобрать не мог. Окно. Неровный, рваный, будто прорезанный тупым ножом контур в воздухе — в полтора человеческих роста высотой и шага в три шириной. Края его дрожали, мерцали, переливались сиреневым и голубым, искрились, как бенгальский огонь, — и по ним, не переставая, бежали тонкие ветвистые молнии, потрескивая, словно мокрые дрова в печи.
А внутри окна была тайга.
Та же самая. Та же грива, тот же склон, то же болото внизу. Только другая. Совсем другая.
Лес стоял. Не лежал вповалку, не торчал частоколом мёртвых стволов, а стоял — живой, зелёный, густой, молодой. Тонкие стройные берёзы, частые лиственницы, тёмные пирамидки ёлок, высотой метров в десять-пятнадцать, тесно прижавшиеся друг к другу. И среди них — редкие, серые, высохшие до серебра столбы старых мёртвых стволов, торчащие, как надгробия, над молодой порослью.
Телеграфник. Тот самый, который он видел с вертолёта, когда летел на кордон. Через сто шестнадцать лет.
Свет по ту сторону был другим — не полуденным, а вечерним, косым, золотистым, и тени лежали длинные. И зелень была другой — гуще, сочнее, будто там лето было в самом разгаре.
Вадим стоял, не в силах пошевелиться, и смотрел.
А потом в окне, высоко над лесом, по ту сторону, медленно проплыл вертолёт.
Оранжево-белый Ми-8, с потёками масла на борту. Он шёл низко, на бреющем, едва не цепляя брюхом верхушки берёз, — описывая широкий круг над котловиной. Винты его вращались бесшумно — ни звука не доносилось оттуда, будто он плыл в толще воды, — но Вадим видел, как под ним раскачиваются и пригибаются деревья, как взлетают с земли сухие листья и пыль.
Рустам. Это был борт Рустама.
За спиной у Вадима кто-то дико, по-звериному закричал. Один из рабочих упал на колени, крестясь и бормоча молитву. Ветлугин схватил Вадима за плечо так, что хрустнули кости.
— Что это? — прохрипел он. — Андрей Петрович! Что это такое?! Железная стрекоза?!
Вадим не ответил. Он смотрел в окно, вниз, на склон, по ту сторону.
Там между деревьями, цепью шли люди.
Десятка полтора, может, больше. Шли медленно, шагах в десяти друг от друга, внимательно глядя под ноги, раздвигая кусты, заглядывая под поваленные стволы. Большинство — в одинаковых тёмно-синих комбинезонах со светоотражающими полосами на рукавах, в оранжевых касках, с рациями на груди. На спинах — крупные белые буквы. Вадим не мог разобрать их на таком расстоянии, но и не нужно было. Он догадывался, что там написано.
МЧС России.
Спасатели. Его ищут.
Среди них, выделялся один высокий, жилистый, сутулый, в выцветшей энцефалитке и старой кепке, с палкой в руке. Шёл чуть впереди цепи, тяжело, медленно, то и дело останавливаясь, приставляя ладонь ко рту и что-то крича. Лица Вадим не мог разглядеть, но походку узнал бы из тысячи.
Петрович.
Чуть в стороне — молодой, худой, с какой-то коробкой в руках, парень — пульт от дрона, понял Вадим, — то и дело задирающий голову к небу, Костя. А над ним, высоко над верхушками берёз, медленно кружила крошечная чёрная точка.
Дальше — рыжая борода. Степан, егерь. С ружьём на плече. Рядом с ним — Тетерин, в очках и планшетом в руках.
Они шли цепью через лес. Кричали. Звали. Звали его.
Вадим видел, как шевелятся у Петровича губы, как напрягается его шея от крика. Но не слышал ни звука. Совсем ничего. Будто между ними стояла толстая стеклянная стена. Только иногда, на самом краю слуха, едва-едва пробивалось что-то — то ли голос, то ли эхо голоса, то ли просто гул крови в ушах. "...ргеич! ...ргеич! Отзови-и-ись!.."
Сергеич. Его так звал только Петрович.
Вадим моментально всё понял.
Там — его время. Его мир. Июль 2026 года. Его ищут. Вертолёт кружит над тайгой. Спасатели прочёсывают лес. Они не знают, что он здесь. Совсем рядом и одновременно так далеко.
И вдруг, глядя на них, Вадим понял ещё одно — так ясно, будто кто-то шепнул ему на ухо.
Это не сейчас.
Здесь, в 1910 году, прошло два года с того вечера на Стойковиче. А там, по ту сторону, — прошёл день, два, от силы три: вот они, поиски, только начались. Время там не шло вместе с ним. Оно будто застряло в той минуте, когда он исчез, — и теперь кружило вокруг неё, виток за витком, отставая от настоящего хода жизни, как отстаёт эхо от крика. Окно показывало не то, что есть там сейчас, а то, что осталось после него, — отпечаток, след, оттиск его 2026 года, закрученный здесь, над котловиной, в тугую спираль. Как свет погасшей звезды, который всё ещё идёт к Земле, хотя самой звезды давно уже нет.
Может быть, там, в настоящем 2026-м, поиски давно закончились. Может быть,