Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Здесь каждый день был новым. Каждый день был открытием. Здесь он чувствовал себя живым — по-настоящему живым, впервые за много-много лет.
Тяжело? Да. Голодно? Бывает. Впереди — война, революция, Гражданская, голод... Да. Но он знает, когда что начнётся. Знает, когда что закончится. Знает, куда бежать и где это можно будет переждать, пересидеть. Здесь можно прожить жизнь — свою, настоящую, а не черновик.
Разве может суматошная, пустая, бесконечно одинаковая жизнь двадцать первого века сравниться с этим?
Он стоял у окна, сжимая Анину руку, и смотрел на Петровича по ту сторону. А тот смотрел на него.
И тут поднялся Авдей.
Всё это время старик сидел на поваленном стволе в стороне, в тридцати шагах, неподвижный, как пень, с погасшей трубкой в зубах. Не шевельнулся, когда вспыхнула шаровая молния. Не шевельнулся, когда раздался треск словно рвущегося полотна. Не шевельнулся, когда в воздухе открылось окно. Просто сидел и смотрел, тусклыми, мёртвыми глазами.
А теперь — поднялся. Медленно, с трудом, опираясь на кремнёвку. И пошёл по направлению к окну.
Шёл, сгорбившись, шаркая ногами по мху, и бормотал что-то на своём языке — монотонно, нараспев, будто молился или заклинал. Глаза его, всегда тусклые, вдруг загорелись — странным, диким, нездешним огнём. Таким, какой Вадим видел однажды в глазах Кравцова.
По ту сторону спасатели столпились у края окна — пять, шесть, восемь человек в синих комбинезонах. Кто-то снимал на телефон, кто-то кричал о чём-то в рацию. Костя, бледный как смерть, стоял, разинув рот, и пульт от дрона выпал у него из рук.
И в этот миг окно пошло рябью.
Как вода, в которую бросили камень. Контур дрогнул, исказился, поплыл. Край, искрившийся сиреневым, вспыхнул ярче, затрещал громче. Изображение по ту сторону — лес, вертолёт, люди — задрожало, раздвоилось. И снова раздался треск — тот самый, будто рвут полотно, — только теперь в обратную сторону, будто его не рвали, а сшивали. Торопливо. Грубо. Через край.
Пространство закрывалось.
Лаврецкий, стоявший у прибора, закричал что-то — Вадим не разобрал.
А Авдей вдруг остановился, наклонился и подхватил с земли толстый обломок сухой ветки — обугленный, корявый, длиной в руку. Выпрямился. И закричал — не по-эвенкийски, а по-русски, хрипло, страшно, на весь склон, — так, что у Вадима мороз прошёл по коже:
— Глаз Огды! Ты видишь меня?! Я пришёл за тобой! Я пришёл!
И бросился на окно, занеся ветку над головой, как копьё. Как охотник бросается на медведя. Как воин на врага.
Он не успел.
На какую-то долю секунды — не успел.
Окно схлопнулось с таким звуком, будто рядом, прямо над ухом, ударили в огромный медный колокол — один-единственный удар, оглушительный, плотный, бьющий в грудь, как кулак. Волна горячего воздуха ударила в лицо, опалила брови. Приборы Лаврецкого взорвались — разом, все, — с треском, со звоном, с ослепительным синим снопом искр, взметнувшимся над кострищем к небу, как фейерверк. Стеклянная трубка разлетелась вдребезги. Катушка Румкорфа задымилась. Банки с кислотой лопнули, и едкая жидкость с шипением растеклась по мху.
Все пригнулись. Кто-то закричал. Рабочие попадали на землю, закрывая головы руками.
Вадим, не думая, бросился на Анну, сбил её с ног и навалился сверху, закрывая собой. Решил — сейчас рванёт. Сейчас всё взлетит на воздух, как тогда, в Ванаваре.
Но ничего не рвануло.
Наступила тишина. Звенящая, пустая, оглушительная тишина, в которой было слышно только, как трещат догорающие провода да шипит на мху кислота.
И голос Лаврецкого — тонкий, дрожащий, захлёбывающийся:
— Трубка... Моя трубка... Катушка... Всё сгорело... Двадцать лет... Чёрт побери, будь оно всё проклято! Двадцать лет работы!
Вадим медленно поднялся, помог встать Анне. Она была бледна, но цела — только перепачкана землёй и травяным соком. Смотрела на него огромными, непонимающими глазами и молчала.
Окна не было.
Над кострищем — пустой, прозрачный, неподвижный воздух. Обугленные головешки. Иван-чай. Мёртвые стволы. Болото внизу. И высоко в небе —только облака.
А на том месте, где только что висело окно, у самого кострища, лежал Авдей.
Вадим подошёл к нему первым и опустился на колени.
Старик лежал на спине, раскинув руки, лицом к небу. Ветка, которую он сжимал, — та самая, обугленная, корявая, — разорвалась у него в руках. Будто, коснувшись края окна, в то самое мгновение, когда пространство схлопывалось, она взорвалась изнутри, расщепилась на сотни острых, как иглы, щепок. Щепки эти вонзились ему — в глаз, в шею, в грудь, — и вокруг них медленно расплывались по вытертой парке тёмные пятна крови.
Конец ветки, оставшийся в его руке, был обуглен и раскрошен, будто по нему ударила молния.
Анна, подбежав, упала рядом на колени, схватила его запястье, приложила пальцы к шее. Подержала. Потом медленно покачала головой.
Вадим смотрел на лицо Авдея. Оно было спокойным. Совершенно спокойным. Морщины разгладились, губы чуть разошлись, будто в улыбке. И в единственном уцелевшем глазу — широко открытом, глядящем в небо — застыло выражение, которого Вадим никак не ожидал увидеть, —нечто похожее на удовлетворение.
Будто старик увидел наконец то, что так долго искал. Словно Огды посмотрел на него и забрал — туда, к жене, к сыновьям, к внукам. Ко всем,