Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
— Шаги чьи? — подал голос с лесенки Глеб. Он спустился за нами, так и не выпустив телефона со статьёй.
— Мои.
— Семьдесят сантиметров. — Глеб опустился на нижнюю ступеньку. — Мерил по твоим следам на грядке. Пиши в сантиметрах.
Артём хрюкнул, но переписал.
Он вбивал мою палату в компилятор минут двадцать, бормоча себе под нос и переспрашивая то про тумбочку, то про ширину подоконника. Потом он нажал клавишу и откинулся. Вентилятор в ноутбуке взвыл так, что серый у продуха поднял голову и посмотрел на нас с упрёком. Склонившись над Артёмовым плечом, я следил, как по экрану, поверх контура палаты, ползут точки и тонкие линии между ними. Сперва их было с десяток. Потом линии стали ветвиться, обходить кровать двойной петлёй, перекидываться на тумбочку и дальше, к подоконнику. Через минуту сеть затянула всю палату.
— Пятьдесят шесть узлов, — объявил Артём. — Двойной обвод по кровати, под матрас по краю. Здесь мостик через тумбочку на подоконник, иначе окно рвёт контур… Видишь? Вот тут, у изголовья, гуще всего, это под шею и грудь. Он сам туда стянул, я ему только сказал, где у генерала грудь.
Заготовку с верстака я, оказывается, уже вертел в пальцах, как перед первым надрезом. Решение, выходит, я уже принял. Из-под верстака я выдвинул пачки нарезанной впрок меди, с номером на обороте у каждой пластины. Артём перерисовал раскладку от руки на листок в клетку, крупно, и проставил номера по местам. Я брал пластину, сверял номер и доводил замок. На каждый уходило полминуты и доля процента, столько же, сколько под яблонями. К обеду, когда у меня затекла спина, на верстаке выросла стопка в два пальца толщиной, которую Артём перетянул аптечной резинкой в два оборота.
Для пробы мы разложили медь по листку прямо в подвале, вокруг Глебовой раскладушки. Я провёл над пластинами ладонью и почуял, как контур сомкнулся сплошной петлёй.
— Не годится, — отрезал Глеб со ступеньки.
— Сомкнулось же!
— Здесь фон и без меди есть. Проба в зоне ничего не доказывает. — Он поправил очки. — Нужна проба там, где его нет.
После обеда я проспал в гамаке у рабицы до самых сумерек. Ночью я отнёс пачку к самой старой яблоне, той, у которой в развилке корней сидит нулевая пластина. Медь легла в траву у ствола. Серый явился следом, обнюхал резинку и улёгся сверху, поджав лапы. Я оставил его сторожить. Утром, когда я выудил пачку из-под тёплого кошачьего бока, медь тянула мне ладонь, как полная банка цветочного мёда. Кому другому показалось бы, что она просто нагрелась от кота.
Пробовать поехали следующей ночью, к Поле во двор, на съёмную. Глеб хотел условий, похожих на палату. А там мне была знакома каждая лавка ещё с майских сумок. Старый бетон, асфальт, и до яблонь полгорода. Если бы нас там заметили во втором часу ночи, решили бы, что парни приехали к девушке одного из них. Больше вопросов ни у кого бы не возникло. Артём вызвал такси к шлагбауму, на деньги за последний заказ с биржи. Пахомыч, конечно, высунулся из будки и переписал номер. Водитель всю дорогу молчал, а у него ныл геморрой. Я старался на это не отвлекаться.
Выбравшись из такси, я первым делом обвёл двор глазами. Пятиэтажки обступали его буквой «П». Фасады стояли сплошь чёрные, так что облезлую лошадку на пружине посреди детской площадки я разглядел только по силуэту. Сразу приглянулась лавка под тополем у гаражей, подальше от подъездов, потому что фонарь над ней был мёртвый. Окна у Поли с мамой тоже были тёмные, я проверил их отдельно. Маме к семи на смену. Поля, судя по её сообщениям, до полуночи зубрила к последнему экзамену и теперь наверняка спала. Зато на тёмном балконе третьего этажа в соседнем доме курил и кашлял в кулак мужик в майке. Я подождал, не повернёт ли он голову, но на нас он так и не глянул.
— Контроль, — объявил Глеб и выудил секундомер. — Без меди.
Мы усадили Артёма на лавку. Запястья у него ныли с весны, от клавиатуры. В узких каналах на сгибе отекали сухожилия, так что к вечеру он то и дело встряхивал кистями. Он положил руки на колени ладонями вверх. Встав перед ним, я начал собирать малую форму на тепло и на боль.
Первый виток схватился и тут же поплыл у меня в пальцах, потому что тянуть ему было нечего. Фон здесь, если и был, лежал таким тонким слоем, что форма сразу полезла за недостающим ко мне в грудь и рванула из ядра. Под грудиной у меня потянуло, как от глотка ледяной воды натощак. Я распустил форму, не дожидаясь второго витка.
— Распад на первой секунде, — продиктовал Глеб сам себе. — Записываю ноль.
Артём, светя телефоном в листок, принялся зачитывать номера. Я раскладывал по ним медь прямо в пыльную траву вокруг лавки, которая стала нам кроватью, а тополь подоконником. Там, где на Артёмовом чертеже было изголовье, пластины легли гуще всего, у самых его локтей. Когда я положил последнюю, контур замкнулся сам, от одной к другой, и потянул из меди ровно и сыто.
— Пошёл, — сказал я.
Глеб щёлкнул секундомером.
Форма собиралась так легко, будто я снова стоял у стола в подвале. Виток лёг к витку. Фон из пластин тёк ко мне в ладони сам, поэтому в груди у меня даже не шелохнулось. Я спустил Артёму в кисти тепло, а под ним, мягко, обезболивание.
Артём сперва застыл, потом медленно пошевелил пальцами и сжал кулак.
— Ой, — ахнул он. — О-о-ой. Подожди… А они, оказывается, болели. Я думал, это у них режим такой, по умолчанию.
— Шкала, — потребовал Глеб. — До и сейчас.
— До было шесть. Сейчас… — Артём прислушался к себе с таким лицом, будто ждал загрузки страницы. — Два. Полтора! Глеб, пиши полтора.
— Два, — невозмутимо поправил Глеб и записал.
Всё это время я держал его запястья чутьём. Сухожилия в каналах оставались отёчными, пережатыми.