Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
Генерал изучал меня. Отблеск окна лежал у него в глазах, светлых и быстрых. Они прошлись по мне сверху вниз, от шапочки до бахил, и задержались на коротких рукавах халата. Сердце у него прибавило ударов пять да так и осталось. Он молчал и, похоже, ждал, что я стану делать дальше.
Медсестру вызывали грушей, она висела на шнуре у поручня. Да и сжать её генерал своими пальцами всё равно не смог бы. Кому тогда шёл сигнал от красной кнопки над изголовьем? Надо думать, вниз, к охране. Лифт при вчерашней пересменке гудел в шахте с минуту, прежде чем лязгнуть дверями, я слышал.
Я сунул руку в левый карман.
Пачка легла в ладонь тёплая и тяжёлая. Сдёрнув резинку, я двинулся вокруг кровати и стал совать медь под край противопролежневого матраса, между ним и решёткой. Одну за другой, веером. Мелкие номера на обороте в темноте было не разглядеть, да и незачем. Артём сложил пачку по порядку раскладки, сверху вниз. Пухлые секции, по которым где-то в глубине тихо гонял воздух насос, поддавались туго. Каждая пластина уходила под край с коротким сухим шорохом.
С левой стороны мне мешали колени адъютанта. Стоило мне придвинуться к ним вплотную, как он сам подобрал ноги под стул, не сводя с меня глаз. Глядеть на него мне было незачем, хватало чутья. Пальцы на застёжке были сведены, но держали её на месте. Надпочечники у него выплеснули в кровь весь запас, а дышал он через раз.
Что думал генерал, глядя, как парень в маске рассовывает ему под матрас пластинки, оставалось только гадать. Сумасшедший из соседнего отделения, а то и подосланный с бомбой? Только из медяшек её не соберёшь. Судя по глазам, он понимал это не хуже меня.
У изголовья медь пошла гуще. Из нагрудного кармана я выудил вторую пачку и уложил её под матрас плотно, край к краю, под самую его шею и лопатки. Пришлось склониться к подушке. Генерал скосил глаза на мою руку. Щека у него оказалась прямо передо мной, выбритая до синевы. Брили его, видно, каждое утро. Лежачий, он требовал этого так же, как прежде на ногах.
Пачка из правого кармана ушла на тумбочку. Одна пластина легла у будильника, повёрнутого к генералу циферблатом. Стрелки на нём показывали семь минут четвёртого. Вторую я пристроил у стакана с гнутой трубочкой. Значит, и стакан ему подносят к губам, сам он его уже не удержит… Под край прозрачной маски с ремешками я подсунул третью пластину. Шланг от неё уходил к белому ящику. Сама она лежала на тумбочке нетронутая, так что спать в ней этой ночью генерал даже не пробовал. Остальные потянулись цепочкой по кромке тумбочки к окну. Камень подоконника после тёплой меди показался пальцам ледяным. Последняя пластина легла у самого стекла, напротив городских огней.
Стоило ей коснуться подоконника, как петля сошлась. Медь по всей палате отозвалась разом, от окна через тумбочку до двойной петли под матрасом. Фон потёк к изголовью ровно и густо. Я щёлкнул под халатом секундомером.
Потом я положил на генерала ладони. Левую на грудину поверх пижамы, правую на шею сбоку, под самое ухо. Кость под рукой была широкая, мужицкая. Мясо с неё давно съел БАС. Кожа на шее оказалась сухая и горячая. На каждом вдохе под ней вставала тугим жгутом жила, которая делала за диафрагму её работу. А под левой ладонью мелко подрагивали мышцы, вразнобой, как веко после бессонной ночи. Только по всей груди разом…
За спиной скрипнул стул. Адъютант чуть привстал и осел обратно.
Сначала я пустил в ход свою ману. Из ядра она пошла по рукам тяжело и горячо. Правой я повёл её вниз по шее, вдоль жил, туда, где к диафрагме спускается тонкий нерв. По нему диафрагме и отдают приказ дышать. Половина волокон в нём была ещё живая. Но сигнал по ним шёл вполсилы и гас на полпути. Нервы были моей наукой, тут я знал каждую развилку. Хватило подпереть уцелевшие волокна своей силой и подогреть, чтобы команда доходила до конца. Левой я в это время отпускал ему грудь. Мышцы между рёбрами у него были сведены в доску и, судя по твёрдости, не первый месяц держали грудь в кулаке.
Волна обошлась мне дороже, чем в мае весь криз Полиной мамы. Ядро, с вечера полное до краёв, под грудиной обмелело.
Следом я собрал малую форму, ту самую, что собирал во дворе у Поли, на тепло и на боль. Первый виток лёг на медь у изголовья, второй пошёл по двойной петле вдоль кровати. Пластины, как тогда у лавки, отдавали фон без всякой тяги с моей стороны, и своё ядро я больше не трогал. Я пустил генералу тепло по всему телу, от шеи до пяток. За ним, помягче, пошло обезболивание. Сведённые мышцы в бёдрах и голенях начали отпускать. Судорога, подбиравшаяся к левой икре, разошлась, так и не схватив.
Едва ладони у меня засветились, темнота в палате отступила к углам. Зелёный отблеск лёг генералу на подбородок и пуговицы пижамы, на поджатые пальцы поверх одеяла. Он дотянулся краем и до стула. Адъютант впился глазами в мои руки. Слышно было, как он вхолостую сглотнул. Генерал глядел на зелёный свет у себя на груди так же цепко, как в ту ночь читал справку, до последней строки.
Прятать свет мне было нечем, да и незачем, ведь за тем я сюда и шёл. Врачи за всю болезнь наверняка накормили его словами досыта. Мне нужно было показать ему достаточно, чтобы он поверил, а лишнего пусть додумывает сам.
Первыми стихли подёргивания под моей левой ладонью. Покой пополз дальше, по плечам и вниз, к бёдрам, где мышцы кипели сильнее всего. По чутью было видно, как одно за другим гаснут волокна, будто окна в доме напротив после полуночи. Жила под правой ладонью обмякла. Кулак, в котором мышцы держали грудь, разжался.
Тут он и вдохнул.
Сперва осторожно, на пробу, будто нащупывал ногой в тёмном подъезде ступеньку, которой там могло и не оказаться. Потом воздух потянулся глубже. Диафрагма под моей силой ушла вниз так, как не ходила, наверное, с весны, а то и дольше. Живот под одеялом поднялся, ключицы остались лежать на месте. Он набрал полную грудь, до самого низа, со слабым свистом в горле. Чуть подержал, потом выпустил медленно, весь. Кровь у него разом взяла кислород гуще. Щёки, серые все ночи, что