Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
У меня самого отлегло. Выходит, не зря я тащил медь через весь город!
У адъютанта за моей спиной вырвался короткий всхлип, который он тут же задавил. Когда он в последний раз слышал, чтобы генерал так дышал?
Генерал открыл глаза и опустил их на свои руки. Большие часы на левом запястье съехали почти на ладонь и блеснули зелёным. От головы к правой кисти, я почуял, побежал приказ. Сухожилия на предплечье еле заметно дрогнули. Но команда прошла по живым волокнам только до середины и угасла там, где клетки уже выгорели. Пальцы на одеяле так и остались поджатыми. Он попробовал ещё раз, с тем же успехом…
До лечения отсюда было далеко. Я знал это ещё на веранде, над остывшей овсянкой, пока Глеб дочитывал обзор. Генерал, судя по тому, как у него застыло лицо, понял то же самое за две попытки, по собственным пальцам.
Когда он перевёл глаза на меня, я узнал в них фронтовое. Так командиры глядели на целителя, сообразив, что он у них есть, и мне это ещё тогда не нравилось…
— Сколько продержится? — спросил он.
Оба слова уместились у него в один выдох, хотя вчера он остановился бы между ними на вдох.
— Минуты, — отозвался я. — Уже меньше.
— Понял.
Значит, его интересовал срок, а что с ним сделали и откуда я взялся, он отложил на потом. Я бы на его месте спросил о том же, и тоже первым делом.
По дорожке в коридоре затопали. Лифта им, должно быть, пришлось ждать. Моя минута растянулась у них на все пять. За пару дверей до палаты их взяло чутьё: двое, тяжёлые, на бегу. Гайморит и колено после футбола. Колено бежало хуже. Шаги встали у порога. В дверь грохнули кулаком, и ручка дёрнулась вниз.
Руки я оставил на нём. Форма держалась на моих ладонях. Отойди я сейчас от кровати, она рассыпалась бы в ту же секунду, а вместе с ней и его вдох. Войдут, так пусть смотрят!
— Виктор Андреевич! — пропыхтело из-за двери колено. — Кнопка у нас сработала, заходим!
— Стоять, — отрезал генерал.
Хрипло, но громко, во всю грудь, какая у него сейчас была. Ручка замерла на полпути. Ещё сутки назад его за дверью и не расслышали бы.
— Отбой. — Вдох, лёгкий и короткий. — Ложный.
— Так кно-опка же… — прогундосил из-за двери гайморит. — Нам по инструкции положено зайти, глянуть…
— Я сказал, отбой!
За дверью помолчали. Ручка медленно поползла обратно.
— Есть…
От поста прошуршали шлёпанцы.
— Ну что такое? — зашептала медсестра. — Чего там?
— А я знаю? — так же шёпотом буркнуло ей колено. — Отбой, ложный. Сам сказал.
— Сам? — Шлёпанцы у поста переступили. — Так он ночью и не говорит почти, я ж ему маску…
— Сегодня говорит, — шмыгнул носом гайморит.
Человек, который не мог поднять руку, отменил свою тревогу одним словом, лёжа. Двое здоровых мужиков так и застыли за дверью, где он их остановил, и войти не посмели.
— И ты. — Генерал повёл глазами на стул. — За дверь.
Адъютант остался сидеть. Пульс у него снова подскочил. Рука на поясе закаменела. Пауза вышла долгой, такой, какой при генерале он себе, наверное, ещё ни разу не позволял.
— Выйди. — Вдох. — Дверь закрой.
Адъютант поднялся и нагнулся за папкой. Прижав её к груди, он пробрался к двери боком, ни разу от меня не отвернувшись. Я загодя развернулся к нему плечом, не снимая рук с генерала. Только у порога он убрал ладонь с пояса, чтобы взяться за ручку. Из коридора в палату упала полоса света и тут же сузилась.
— Есть, — глухо донеслось уже из-за двери, и замок щёлкнул.
Чутьём я проводил за стену всех троих. Охранники побрели к посту, к медсестре. Адъютант же замер у самого косяка, так близко, что сквозь дверь я чуял, как у него колотится сердце.
Медь между тем выдыхалась, и раньше всего у окна. Пластины на подоконнике погасли одна за другой, следом затихла цепочка по тумбочке. Тяга к ладоням стала рваной, как у мотора на последних каплях бензина. Форма оголодала и начала забирать недостающее у меня.
Я мог её не отпускать. Ядра ещё хватало, так что минуту, а то и другую, я протянул бы на своём. Генерал под моей ладонью дышал полной грудью. Обрывать это на середине было тошно до злости! А чем кончится, если не оборвать? Это я тоже знал. Отдай я ему сейчас ещё и себя, он запомнил бы главное: облегчение можно держать сколько угодно, было бы кому. Тогда назавтра у этой кровати поставили бы второй стул, для меня, и я сидел бы на нём запасным аппаратом, рядом с белым ящиком.
Я дал форме дотянуть ещё один его выдох, который она взяла уже из меня. Под грудиной потянуло холодком. Ядро опустилось ещё на ступеньку… Тогда я её отпустил и, едва контур рассыпался, щёлкнул секундомером.
Облегчение утекало из него прямо у меня под руками. Подёргивания вернулись в бёдра, сперва редкие, поодиночке, потом гуще. Жила под правой ладонью снова вставала жгутом при каждом вдохе, и выходили они всё короче. По лицу было видно, что генерал это чувствует…
Когда я отнял руки, свечение погасло, оставив в палате только город за окном да огонёк на белом ящике. Из-под халата я вытянул на шнурке секундомер и поднёс к окну. Сквозь трещину на стекле читалось: три пятьдесят две. На Артёмовых запястьях медь тянула дольше. Так ведь там были две кисти, а здесь целый человек, у которого болит всё. Глеб запишет.
Опустившись на стул, ещё тёплый после адъютанта, я положил ладони на колени, так и не сняв маски. Утром на это место собирались посадить капитана, а я успел раньше.
Генерал повернул ко мне голову, насколько мог. Боль возвращалась к нему в бёдра и в крестец, я её чуял. А взгляд оставался ясный, боль до него не добиралась. Генерал лежал и прикидывал мне цену.
— Извини, — просипел он. — Вдох. — Встать не могу.
— Лежите-лежите, — отмахнулся я. — Куда вам вставать? Мне так даже удобнее.