Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
В тамбуре я прихватил синее ведро со шваброй. Бахилы зашуршали по линолеуму на весь коридор, так что пришлось сбавить шаг. Из глубины коридора, от лифта, дребезжал смех из телефонного динамика. Со смены в два там сидели гайморит с коленом, это я помнил с прошлой ночи и проверять не стал. Свернув в другую сторону, я двинул к лестнице.
На ступенях бахилы повели себя лучше голых подошв. Резина под ними перестала взвизгивать на стёртом железном уголке, шелестел один полиэтилен, да вода плескалась в ведре о стенки. Ещё на втором пролёте у меня внутри всё разложилось по местам, как инструмент на подносе перед операцией. На третьем попискивал за дверью монитор. На четвёртом стояла тишина. Медь в левом кармане при каждом шаге тяжело толкалась в бедро.
Под матовым стеклом пятого я пристроил ведро со шваброй туда же, где оставлял их вчера. Натянув на площадке шапочку и на ощупь заправив под неё Полин узел, я зацепил за уши маску. Поля уверяла, что над маской видно одни глаза и бегают они у меня так, что выдадут с порога. Сердце, когда я прислушался к себе, билось спокойно. Ладони были сухие, так что бегать глазам сегодня было не с чего.
Придержав доводчик, я приоткрыл дверь. Медсестра спала на посту под зелёным абажуром, как и в первую ночь. Сегодня, правда, она уронила голову на скрещённые руки поверх журнала. Рядом экраном вверх светился её телефон, где беззвучно шёл сериал и двое целовались под дождём. Проскользнув у неё за спиной, я ступил на ковровую дорожку. Ворс проглотил шорох бахил.
Ещё от поста я разглядел дверь палаты, третью от бельевой. Она была приоткрыта, как и в прошлые ночи. А вот полосы света поперёк дорожки сегодня не было. Лампу для чтения погасили… Мне это сразу не понравилось.
Я притулился к стене сбоку от косяка и потянулся чутьём в темноту.
Генерал не спал. Он дышал мелко и часто, по-прежнему шеей. В бёдрах и крестце у него ныло от неподвижности так, что с этой болью не уснул бы и здоровый. В левой икре собиралась судорога, пока слабая, на подходе. Сон ему этой ночью перебили собственные ноги.
У кровати сидел второй, молодой, с медленным сонным пульсом и набитой мозолью от ручки на среднем пальце правой руки.
Адъютант…
Под маской у меня пересохло во рту. Я вжался лопатками в холодную стену. Вчера этот стул показался мне разовым. Человека подняли ночью ради диктовки завещания, а спать ему полагалось дома. На пустом месте у кровати я и выстроил весь расчёт: один лежачий, медь и минуты четыре, пока она держит. А теперь адъютант дремал там же, в темноте, уронив подбородок на грудь. То ли генерал велел ему ночевать тут до утра, до капитана, то ли он сам остался после нотариуса? Легче мне от этого не становилось.
Можно было отступить в бельевую и переждать. Только переждать до чего? Утром этот стул достанется Панкратову, и тогда приходить сюда будет уже поздно, хоть с медью, хоть без. Второй такой ночи у меня в запасе не было…
Тогда внутри у меня стало холодно и просторно. Так бывало на сортировке, когда план на ночь рассыпался от первых же носилок и работать приходилось с тем, что принесли.
Я оглянулся на пост. Медсестра спала. У её локтя всё так же мигал телефон, где двое из сериала, наверное, ещё мокли под своим дождём.
Толкнув дверь, я шагнул в палату и притворил её за спиной. Щёлкнул язычок замка.
После коридорной лампы я не сразу разглядел палату. Первым из темноты проступил силуэт на стуле у изголовья. Светлая рубашка, белое пятно папки на коленях. Я нашёл его глазами раньше кровати, по старой привычке. Сперва тот, кто может встать, остальное потом. Свет здесь шёл только от широкого окна, за которым россыпью лежал ночной город, да от зелёного огонька на белом ящике дыхательного аппарата. Под подоконником гудел кондиционер. Пахло камфорным спиртом, которым генералу, видно, растирали на ночь спину, и выдохшимся бритвенным мылом.
Адъютант на щелчок вскинулся со стула. Папка съехала у него с колен и шлёпнулась на пол. Он левой рукой откинул на стене над изголовьем пластмассовую крышку и хлопнул по красной кнопке. Правое плечо у него уже уходило вниз и назад, к бедру. Пальцы сомкнулись на поясе, там, где под рубашкой должна была сидеть кобура. Её чутьё не брало, оно цепляет одно живое тело, а кожу и железо пропускает мимо. Мне хватило его плеча.
Меня скрутило под ложечкой. Я так и не полюбил местное оружие. В декабре, в проходе у рынка, парень на вторые сутки ломки всадил мне пулю в плечо. С полутора шагов, трясущейся рукой. Уйти с линии тогда не вышло…
Ударить его по нерву под ключицей я успел бы. Только тогда лежачих в палате стало бы двое. А с человеком, который уложил его адъютанта, генерал заговорил бы совсем по-другому.
— Сядь.
Я бросил это холодно, так в палатке я осаживал санитаров, когда те начинали метаться между носилками. Я и сам удивился, что умею так до сих пор.
Колени у адъютанта подломились раньше, чем на лице проступило понимание, кто ему велел и по какому праву. Так он и застыл на краю стула. Рука осталась на поясе, на застёжке, только тянуть он перестал. Пульс у него молотил за сотню. Губы сжались в нитку. Исполнительный парень, сперва выполнит, а подумает потом. Сейчас это