Наследник империи. Том 3 - Михаил Алексеевич Ланцов

Она снова промолчала.

Думала.

А где-то минут через двадцать оделась и ушла. Не мрачная и в слезах, а задумчивая. И, наверное, полчаса стояла на улице — в том месте, где лорд Розбери пытался в меня кинуть бомбу.

Я же устало развалился в кресле.

Никогда не любил такие разрывы. Уж лучше бы итальянские страсти с битьем посуды. Хоть чувство вины не возникает. А то… поматросил и бросил.

Конечно, ничего не закончилось. Я дал ей работу и интересное дело. Улучшил ее материальное положение. Изменил сознание, из-за чего она едва вернется к старым делам.

Но…

Все равно чувствовал себя мерзко.

С Крупской хотя бы у нас не возникло такой интимной теплоты. Слишком она деловая колбаска. И после нескольких горизонтальных контактов мы почти полностью перешли к сотрудничеству более разумному. Да и скучно с ней было. Слишком простая. Слишком прямая. Слишком правильная. В какой-то момент я даже стал понимать Владимира Ильича с его похождениями.

А тут…

Зинаиду было жаль.

Но иначе поступить я не мог.

Да, технически Консуэло бы терпела мои выходки, даже если я бы спал с половиной столичных дам. Но нормальных отношений с ней при этом построить было невозможно. Кроме того, если Ники действительно сбежал, то я становился наследником, а потом и монархом. То есть, человеком, задающем моду. Всем. От одежды и вкусов до поведения. И семья мне была нужна.

Очень нужна.

Кровь из носу, как нужна.

Не только и не столько у меня, сколько в стране — как базовая ячейка.

В свое время я читал у Стругацких идеи о том, что для перехода на следующий этап общественного развития нужно воспитать нового человека. И они предлагали для этого обобществить процесс. Что в последующих дебатах неоднократно опиралось на британских закрытые школы — интернаты.

Интересно.

Ценно.

Важно.

Но я отлично знал, что Британскую империю создавали с XVI века люди с домашним образом и клановым мышлением. А переход к этим самым закрытым школам-интернатам в середине XIX века породило элиты, которые все похерили с удивительной скоростью. И довели к началу XXI века Великобританию до совершенного ничтожества. Хотя скатилась она в это состояние уже в годы Первой Мировой войны, начав быстро рассыпаться, словно кусок сахара-рафинада, упавшего в горячий чай. Флот, промышленность, экономика, население… все на чем зиждилось могущество Великобритании, в руках этих «новых людей» буквально гибло. Все, чего они касались.

Сколько я не думал, попав сюда, так и не смог понять, как обойти семью. Все что я вспоминал и узнавал, показывало — семья база. Хорошая, здоровая семья. Классическая, традиционная. Причем не малая, а большая, когда человек вырастает встроенный в большой коллектив родственников.

Да, случалось всякое.

Но это казалось совершенно необходимым условием сохранения психологического здоровья общества. Без этой маленькой деревни, в которой все и всё на виду, ничего не получалось.

Имелась и оборотная сторона у такой медали.

Скверная.

Такие люди всюду и всегда тащили своих родственников. Но с этим недостатком как-то можно было бороться. А вот как преодолеть атомизацию эмансипированного общества — нет. Потому что когда человек сам по себе, то он не имеет социальных зависимостей. Он вне единого полотна общества.

Независим.

В плохом смысле слова.

Это я хорошо помнил еще по прошлой жизни и тому, как часть выходцев с Кавказа себя вели, вырываясь за пределы контроля и влияния семьи и кланов. И уже тогда я понял, что семья и клан не компенсировать ничем. Особенно с развитием урбанизации, где слишком легко затеряться, занимаясь черт знает чем.

Архаично?

Может быть… может быть… но я никогда и не говорил, что я за прогресс ради прогресса. Мне результат был нужен, а не социальный эксперимент ради высоких идеалов.

Зинаида же…

Она сильная. Она справится…

* * *

А в это время в Берлине Отто фон Бисмарк вышагивал по дворцу, направляясь в ту же самую комнату, в которой Вильгельм II принимал его последний раз.

— Вы даже не представляете, как я рад вас видеть! — воскликнул кайзер вскакивая.

— И я, ваше величество. И сразу хочу вас от всего сердца поблагодарить.

— За что? — несколько опешил Вильгельм.

— За то, что позволили мне вновь почувствовать себя молодым. Этот Георг… он буквально вытряс из меня весь песок.

— Оу… — как-то даже смутился и удивился кайзер.

— Я там только в штыковую не сходил и под артобстрелом не посидел. А так… полная гамма ощущений. И взрывы, и стрельба, и падающие в обморок дамы, и какие-то безумные гонки на этих моторных колясках… У меня до сих пор, кажется, болит все тело. Но я счастлив.

— Это… это так неожиданно от вас слышать. — покачал головой Вильгельм, глаза которого горели. — И что вы скажете о нем? Здесь, в Европе, кажется, все сошли с ума от больных фантазий. Он фейри? Человек? Кто он?

— Стихийное бедствие, ваше величество. А все остальное — неважно.

— Вот так?

— Да, ваше величество. Насмешлив до едкости, умен, находчив, хладнокровен, в меру жесток и невероятно образован. Обладает мгновенной реакцией и достаточной решительностью, чтобы… чтобы стать головной болью. И, судя по всему, именно этот человек будет наследником России. Так что будьте уверены, все эти ваши советники, которые годами морочили голову на тему презрения к русским, еще поплачут горючими слезами. Он спросит с нас за все. И Берлинский конгресс, вкупе с нашим вмешательством, для него боль личная. Он ничего никому не простил.

— Слава богу, наша армия достаточно сильная, чтобы мы не нуждались в его прощении. — чуть скривился кайзер.

— Слава богу, ваше величество, что для него мы — немцы, бесконечно ближе французов и англичан, которых он терпеть не может. А что он может устроить, просто от скуки, вы прошлым годом видели. Помните ту шутку с телеграммами?

— Так это же не он!

— А кто⁈ — усмехнулся Бисмарк. — Это сделать мог только он. Иным бы такое даже в голову не пришло. А история со статуей, из-за которой французы с англичанами обмазали друг друга дегтем и обсыпали перьями? Сами, прошу заметить. А история со статьей об аристократических браках? А его выпады против социалистов и революционеров? Вы бы знали, во что он превращает свой