Я стану лордом! - Иннокентий
Толпа ревела.
— И паны его прокляли! — Голос Шимона сорвался на визг. — Сейм проклял! Церковь прокляла! Попы режут вам ладони и льют туда небесь, чтобы вы от него отреклись! — Он вскинул свои обожжённые руки к небу. — А я вам скажу, люди! Кого паны прокляли — тот наш! Кого попы прокляли — того Око послало! Он — Посланный! Он пришёл с Метлой, чтобы вымести панов из Короны, как сор из избы!
Он повернулся к башне. Поднял лицо. Единственный глаз смотрел прямо на Вита.
— Выходи, Посланный! — закричал Шимон. — Выходи к своим!
Толпа взревела так, что с зубцов посыпался снег.
* * *
— Нет, — сказал Радек.
Совет собрался тут же, в караульной под башней. Радек стоял у стены бледный, с трясущимися губами. Пан. Сын пана. Внук пана.
— Нет, лорд. Это мужичий бунт. Это то, чего боятся все. Все! Вы понимаете, что будет, если вы к ним выйдете? Если вы дадите им себя назвать? Они пойдут жечь усадьбы! Панов! Жён, детей! Это уже было — в Липе, при моём деде, сорок лет назад. Липа горела полгода. — Он схватил Вита за рукав. — Лорд. Ради всего. Не выходите.
— Это армия, — сказала Ленка. Тихо, по-деловому. — Бесплатная. Две тысячи сейчас. Завтра будет пять. Через неделю — двадцать. Они уже идут, Радек, с вами или без вас. Вопрос только — куда.
— Это пожар, — сказал Радек.
— Это тоже армия, — сказала Ленка. — Просто страшная.
Отто молчал, жуя чеснок. Ружена сидела на лавке, с Племяшкой на коленях. Ржига смотрел в пол.
— Отто? — сказал Вит.
— Мужичьё, — сказал Отто. — Видел я такое. За Ободом. Два раза. Один раз они победили. Один раз — нет. Когда победили, было хуже. — Он сплюнул. — Но восемь тысяч против тысячи — это тоже плохо, Левый. Выбирай, что хуже.
Вит молчал.
Он думал о том, что не верит ни в Бога, ни в Око, ни в Посланных. Он думал, что Шимон — сумасшедший или жулик, а скорее и то и другое. Он думал о Радеке, о его деде, о Липе, которая горела полгода. Он думал о том, что если он выйдет к этим людям, то назад дороги не будет. Ни к Сейму, ни к панам, ни к Церкви. Никогда.
А потом он подумал о Мирославе. Который пошёл к монахам первым, потому что у него восемь внуков. И о том, что паны режут кметам ладони, чтобы отнять у него, а Шимон пришёл, чтобы отдать.
И о том, что выбора, по сути, уже нет. Есть только «как».
— Я выйду, — сказал он.
* * *
Сначала он говорил с Шимоном. Один на один, в караульной, при закрытой двери.
Вблизи Шимон был ещё страшнее. От него пахло дымом и немытым телом. Единственный глаз горел. Он стоял перед Витом и смотрел снизу вверх — Вит теперь был выше всех — и улыбался обожжённым ртом.
— Ты не Посланный, — сказал Вит.
— Не знаю, — сказал Шимон. — И мне всё равно. Мне не надо, чтобы ты был святой. Мне надо, чтобы паны горели. — Он улыбнулся шире. — Ты их жжёшь. Значит, ты Посланный. Вот и всё богословие.
— Ты сумасшедший.
— Я двадцать лет как сгорел, — сказал Шимон спокойно. — В забое. Небесь горит белым, ты знаешь? Белым-белым. Я видел Око, когда горел. Оно смотрело на меня. — Он помолчал. — С тех пор я не боюсь ничего. Ни панов, ни попов, ни ада. Ни тебя.
Вит смотрел на него Анализом. Слабые места: старые ожоги, лёгкие, сердце — слабое, перебои. Худоба. Возраст. Больше ничего. Человек как человек. Только глаз.
— Условие, — сказал Вит. — Одно.
— Говори.
— Кто будет грабить своих — повешу. Кто будет насиловать — повешу. Кто тронет детей — повешу. Сам. Своими руками. При всех. Без суда.
Шимон долго смотрел на него.
— Вешай, — сказал он наконец. — Я благословлю.
* * *
Через три дня их было пять тысяч. Через неделю — Вит перестал считать.
Они шли со всех сторон. Из Гронова, где коалиция выгребала амбары на своём пути. Из Липы, где монастыри брали десятину зерном, даже в голодную зиму. Из Тынца, из Будеча, из Подолья. По дорогам, по льду рек, через леса. С метлами на шестах. С пением — тем самым, тяжёлым, протяжным, которое Вит услышал в первый день и которое теперь пели повсюду. Он наконец разобрал слова. Про то, что Метла метёт. Про то, что паны — сор. Про то, что Око смотрит.
Они резали ладони. Сами, без приказа, прямо в поле перед замком, становились в очередь к Виту — сотни, тысячи. Он сидел на возу, протягивал ладонь, и они прижимали к ней свои, порезанные, грязные, мозолистые. Шимон стоял рядом и говорил над каждым какие-то слова.
[Отряд: +1.]
[Отряд: +1.]
[Отряд: +1.]
Он перестал смотреть на строчки на второй сотне. Карта распухла, заполнилась точками так, что не стало видно долины. Система включила фильтр сама.
[Отряд: 4 117.]
А потом начались пожары.
Не здесь. Далеко. В Гронове, в Липе, в Тынце. Метляки — так их уже называли — жгли панские амбары. Церковные десятинные склады. Усадьбы. Мельницы панов, которые брали за помол половину. Сороки приносили вести, Глаза показывали дымы, а Система…
[Отряд: противник уничтожен. Опыт: +6.]
[Опыт: +4.]
[Опыт: +11.]
Система записывала.
Пан, которого вытащили из усадьбы где-то под Тынцом. Управляющий монастырского имения в Липе. Стражники, которые охраняли десятинный амбар. Каждого, кого убивали люди с порезанными ладонями, Система делила пополам и половину отдавала ему.
Вит лежал ночью на тюфяке и чувствовал, как его кормят. Отовсюду. Со всей Короны. Тысячи рук, тысячи цепов, тысячи факелов — и всё это шло к нему. Тёплой, ровной, сытой волной.
«Не корми его людьми».
Он не кормил. Его кормили. Сами. С песней.
[Уровень 25.]
* * *
Коалиция встала.
Сороки видели это сверху. Восемь тысяч у Сухого брода, в сожжённой долине, без изб, без колодцев. А в тылу, на дорогах из Престола, по которым шёл обоз, — метляки. Обоз грабили. Фуражиров убивали. Гроновские рыцари, узнав, что горят их усадьбы, уходили домой по ночам, десятками. Звездари коалиции жгли небесь горстями, чтобы растопить снег в котлах — колодцев не было.
Мразек стоял. Не шёл вперёд. Не отходил назад. Ждал.
Вит не знал чего. Ленка тоже не знала. Нить на север, за Обод, становилась толще с каждым днём, сказала она. Золотая. Непрочитанная.
* * *
На восьмой день Шимон собрал сход.
В поле под