Я стану лордом! - Иннокентий
— А потом уснула.
— А потом уснула. — Она вдруг засмеялась. Тихо, коротко, без всякого веселья. — Неделю не спала, Глеб. Цифры, мешки, рыцари, Добеш, Сватоплук. Привалилась к стене — и всё. Профессионал.
Он молчал.
— Нить пожелтела, — сказала она. — Наша. «Сказать вслух». Я смотрю на неё сейчас. Была белая, стала жёлтая. Внизу приписка: «Просрочено». — Она помолчала. — Я опоздала на ночь. Ты — нет.
— Ты уснула у меня, — сказал Вит. — Зная.
— Зная.
— Зачем?
Ленка долго не отвечала.
— Не знаю, — сказала она наконец. И это было, кажется, первое «не знаю», которое он от неё слышал. — Может, проверить. Может, просто устала. А может… — Она не договорила.
Вит встал. Нашёл на ощупь кремень, огниво, новую свечу. Зажёг.
Ленка сидела у стены в шубе, растрёпанная, бледная. Смотрела на него. Потом — на стол. На нож, лежавший на самом краю, далеко от того места, где он сидел.
Она смотрела на нож долго.
— Ты его отодвинул, — сказала она.
— Отодвинул.
— Когда?
— Сразу.
Ленка кивнула. Медленно. Отвернулась к стене. И Вит увидел, как у неё дрогнули плечи. Один раз. Больше она себе не позволила.
* * *
Они сидели за его столом, друг напротив друга, и пили кипяток.
Пустой. Ансельм принёс котелок на рассвете, ничего не спросив, и две кружки. Ни травы, ни мёда. Мёда в замке не осталось, а травы Агаты Вит не дал трогать никому.
— Чаю бы, — сказала Ленка. По-русски. — Обычного. Пакетик. «Майский».
— «Беседа», — сказал Вит.
— «Беседа» — гадость.
— Нормальный чай.
— Гадость. Сено. Мама его покупала, потому что дешёвый.
Он хотел улыбнуться. Не вышло. Она тоже хотела. Тоже не вышло. Они посидели, глядя в кружки.
Смеяться не получалось. Ни над чаем, ни над девяностыми, ни над налоговой. Над ними висели строчки. У каждого — своя, посередине, ровная, не гаснущая. Вит видел свою сквозь Ленку. Ленка, наверное, свою — сквозь него.
— Ну что, — сказала Ленка. — Обсудим?
— Обсудим.
— Предмет: друг друга не убиваем. — Она отпила кипятку. — Согласен?
— Согласен.
— Я тоже. — Она поставила кружку. — Это первое. Теперь второе. Восемь тысяч у Сухого брода. У нас тысяча сто. С ручницами у них, которых никто никогда не видел. Без Короны мы эту войну не выиграем.
— Знаю.
— С Короной — выиграем. Ты увидишь всю Чашу. Каждого. Каждый, кто умрёт, — тебе. Ты станешь таким, что тебя никто не остановит. — Она смотрела на него. — Это не я придумала. Это он сказал. Старик. Внизу.
— Знаю.
— Значит, выбор такой, — сказала Ленка ровно, как зачитывают заключение. — Либо один из нас умирает, и второй выигрывает войну. Либо оба живы — и оба проигрывают. И тогда — окно. Или яма. Или что там у Гинека для нас припасено.
Вит смотрел в кружку.
— Есть третье, — сказал он.
— Какое?
— Не знаю, — сказал он. — Пока не знаю. Но есть.
Ленка долго смотрела на него.
— Это ты как майор говоришь? — спросила она. — Или как мужик, который не хочет решать?
— Как майор, — сказал Вит. — Майор всегда знает, что третье есть. Просто не всегда успевает его найти.
* * *
Третье пришло само. В полдень. Пешком.
Тонда прибежал со стены красный, задыхаясь, с вытаращенным единственным глазом.
— Лорд! Там… люди! На дороге! С юга, с гроновской стороны! Много! Не войско — мужики! С вилами, с косами, с бабами! И поп впереди! То есть не поп! Не знаю кто!
Вит поднялся на воротную башню.
Дорога из Гронова, по которой когда-то приходил Кунеш, была чёрной от людей. Они шли толпой, без строя, без знамён — нет, со знамёнами: кто-то нёс на шесте простую метлу, берёзовую, растрёпанную, и над толпой торчали ещё метлы, десятки, сотни. Люди в лохмотьях, в драных тулупах, в лаптях. Мужики, бабы, старики, подростки. С вилами, цепами, косами, топорами, дубинами. Шли и пели. Вит не разбирал слов. Что-то протяжное, тяжёлое, на один мотив.
[≈1 900.]
Впереди шёл человек.
Высокий, костлявый, в одной рубахе, несмотря на мороз, босиком по снегу. С посохом. Голова лысая, а лицо… Вит взял Глаза Тонды, который стоял рядом, но у Тонды был один глаз, и видел он хуже прежнего. Тогда он просто посмотрел сам. Анализом. Три секунды.
Лицо было обожжено. Всё, целиком — лоб, щёки, нос, подбородок. Кожа стянутая, бугристая, блестящая, как воск, который застыл, стекая. Один глаз смотрел из этого воска, второй — не открывался. Старые ожоги. Очень старые. И на ладонях — тоже. Не звёздочки, как у Агаты. Сплошное.
— Брат Шимон, — сказала за его спиной Ленка. Она поднялась следом. — Я про него слышала. Бывший рудокоп. С Обода, из небесных копей. Двадцать лет назад в забое взорвалась жила небеси. Восемь человек сгорели. Он один вышел. С тех пор ходит по деревням и проповедует.
— Что?
— Что Метла принесёт кметам Посланного. — Ленка помолчала. — Который выметет панов.
* * *
Брат Шимон Метла не стал стучать в ворота. Он встал на краю рва, поднял посох, и толпа за ним остановилась и замолчала. Почти две тысячи человек замолчали разом. Вит видел такое только один раз: на плацу, когда командир полка выходил к строю.
Шимон поднял к башне обожжённое лицо и закричал. Голос у него был сорванный, хриплый, но такой громкий, что его слышно было, наверное, в Кршемене, вернее, в том, что от Кршемена осталось.
— Люди Вранова! Люди Короны! Слушайте!
Двор за спиной Вита затих. Он не оборачивался, но знал: на стены вылезли все.
— Семьдесят шесть лет назад пришла Метла! — кричал Шимон. — И из ямы под этим замком вышел король! И король накормил кметов! А потом стал их есть! Паны выбросили его в окно — и сказали нам: радуйтесь, кметы, мы вас спасли! — Он взмахнул посохом. — И что? Тридцать семь лет паны едят нас сами! Без короля! Каждый свой кусок! Каждый со своей тарелки!
Толпа загудела.
— И вот Метла пришла снова! — Шимон повернулся к толпе, раскинув руки. — И на этой стене встал из мёртвых бастард! Левый! Его убили — а он встал! Он накормил голодных из графского котла! Он поставил кметов за возы — и паны в латах падали от мужицкого цепа! Он сжёг пана Кунеша в его же медвежьем шлеме! Он пошёл в Мразов и убил старого короля-людоеда, которого паны тридцать семь лет прятали в яме, — прятали, слышите?! Прятали!