Радогощь - Елена Ляпина

Оглушенная, я не сразу замечаю, что вместо нашего шатра меня отводят к высокому засохшему дереву. Складывается впечатление, что мы долго петляли, и меня водили туда-сюда, чтобы запутать и совсем сбить с толку. Но зачем?

Пуления Авсеевна усаживает меня на ковер и располагается рядом, держит мою руку в своих ладонях, гладит. Чувствуя тепло ее морщинистой кожи, я понемногу успокаиваюсь, хотя сердце все еще колотится. Как поступить? Кирилл, Аня и Игорь, как назло, бессовестно свалили, оставили нас здесь одних. Может, мне удастся снова поговорить с Олесей? Хоть я не запомнила дорогу, все равно найду ее и силой заставлю прийти в себя.

– Все будет хорошо, не переживай, – говорит Пуления Авсеевна.

Отдергиваю руки и обхватываю себя за плечи. Солнце быстро садится, налетает пронзительный холодный ветер. Ежусь, жалею, что ветровка осталась в шатре, но подняться на ноги и сходить за ней нет сил. Сижу как загипнотизированная. Вокруг собирается народ, и я догадываюсь, что сейчас что-то произойдет. Грудь сковывает тревога.

Солнце опускается так низко, что запутывается в сухих корявых ветвях старого дерева. Вдруг вновь ударяют в барабан, и я, подскочив на месте, оглядываюсь.

К нам приближается процессия. Впереди шаман, высокий и такой худой, что на голом торсе выпирают ребра. Плечи прикрыты черной шкурой, а на макушке – голова волка. Он вышагивает чинно, размеренно, ни на кого не глядя, и люди перед ним почтительно расступаются. Крепкая жилистая ладонь бьет в огромный бубен, и натянутая кожа издает гулкий «БОМ», от которого у меня перехватывает дыхание.

Позади него кривляются другие шаманы, на них устрашающие маски животных и огромные кривые рога. Следом идут когалки, все в тех же разноцветных платьях и квадратных шапочках. Их головы опущены, словно женщины чем-то опечалены. Меж них я замечаю и Олесю – в длинном белом платье и скрывающей лицо полупрозрачной накидке наподобие фаты. Ее подводят к дереву и ставят спиной к сухому стволу. К ней подбегают «звериные морды» с рогами, в руках у них яркие алые ленты. Опутав ими невесту, они крепко привязывают ее к дереву. Затем шаманы разбредаются в разные стороны и скрываются среди низеньких елочек. Оттуда слышатся звериное рычание и возня.

Внутри все сжимается оттого, что я ничего не успела предпринять. И зачем они ее привязали? Безуспешно ищу глазами жениха и вдруг вспоминаю, что свадьба только завтра, а значит, еще не все потеряно. Тогда что это за обряд? Обручение? Спрашиваю об этом Пулению Авсеевну.

– Сегодня прощание с невестой, – с готовностью отвечает она.

– Это что значит?

– Что она переходит из одного статуса в другой.

– Из девушки в замужнюю женщину? – уточняю я.

– Нет, не то. – Когалка качает головой.

– А что тогда?

– Мне сложно это объяснить, – чуть помолчав, говорит она, – ты не поймешь сразу, нужно время, чтобы осознать. Попозже все узнаешь. Кащь проведет ее, не беспокойся, они справятся.

– Кто такой Кащь? – спрашиваю я, а у самой мурашки бегут от какого-то неосознанного страха.

– Кащь – это шаман, который помогает совершить переход.

Хмурюсь – не нравится мне все это. Хочется, чтобы поскорее кончился обряд, а ночью я попытаюсь пробиться к Олесе и увести ее оттуда. Мы сбежим из этого странного места во что бы то ни стало и забудем все как страшный сон. Закусываю губу и в который раз проклинаю друзей, бросивших нас здесь одних.

Между тем шаман кладет на траву свой большой бубен и что-то кричит приведшим Олесю женщинам. Те с воплями и рыданиями падают на колени и начинают голосить, чуть ли не раздирая на себе одежду. Позади них методично стучат в барабаны: БУМ-БУМ-БУМ-БУМ.

– Что происходит?

– Кащь спросил, попрощались ли они с невестой, – отвечает Пуления Авсеевна. – И они показывают, что они очень опечалены расставанием с ней.

– Как-то все это странно, – качаю головой я, не замечая, что говорю вслух.

– Таков обычай, – усмехается она. – Ведь Олеся из другого племени, а потому должна пройти обряд прощания до самого конца.

– До конца? – Перевожу на нее взгляд.

Она хитро улыбается, посматривая на меня, и больше не добавляет ни слова. Вспоминаю, что мы, кажется, проходили на семинаре: в древности, выдавая невесту замуж, родные оплакивали ее будто умершую, потому что она навсегда уходила из своей семьи. Может, здесь так принято до сих пор. Сейчас поплачут и разойдутся.

Поворачиваюсь обратно к Олесе. Женщины сняли фату, открыв спокойное, ненакрашенное и оттого кажущееся болезненно бледным лицо. Волосы тут же подхватывает ветер и развевает красивой волной. Ее и не узнать совсем, Олеся всегда-всегда красится, при любых обстоятельствах. Вдруг позади нее что-то вспыхивает, и сухой ствол охватывает огонь. Но Олеся не видит этого, не чувствует обжигающего жара. Я хочу закричать, но в горле встает тугой ком. Хочу вскочить на ноги и подбежать, вырвать ее из пламени, но тело предательски не слушается, будто этот мерный барабанный бой гипнотизирует, сковывает все мышцы. Остается только смотреть.

К шаману с волчьей головой подходит ряженый с длинными рогами, в руках у него поднос, накрытый вышитым полотенцем. Кащь рывком сбрасывает покров и, взяв с подноса длинную саблю, поднимает руку над головой. Острая сталь сверкает на солнце. Кащь издает страшный сдавленный крик и, взмахнув саблей, делает резкое движение…

Мои глаза не успевают за ним проследить, вдруг на изогнутом лезвии откуда-то появляются алые капельки. Я смотрю на Олесю: она застыла столбом, а на ее лебединой шее, на нежной белой коже, как в замедленной съемке, проступает узенькая красная полоса. Сначала совсем тонюсенькая, едва различимая, она все утолщается – и вот кровь уже пузырится и брызжет, а Олесина голова просто-напросто съезжает с шеи и падает в траву. Пламя поднимается стеной и поглощает обезглавленное тело.

Немой крик застревает у меня в горле, все вокруг кружится, сливаясь в одно большое пестрое пятно. Я падаю на ковер, больно стукнувшись подбородком, и у меня перехватывание дыхание. Хочу вдохнуть, но не могу, словно вдруг разучилась дышать. Меня скручивает такой спазм, что кажется, сейчас он выдавит из тела мою душу.

Чувствую, что меня бьют по щекам, хватают за руки, но это будто бы не со мной, будто я вне собственной физической оболочки. И вдруг я делаю вдох и наконец могу пошевелиться. Поднимаю голову и ищу глазами Олесю: не верю в то, что увидела, этого просто не могло быть, это