Магия тыквенных огней - Катерина Глинистая

Почему-то в исполнении бабы Маши обычные сказки казались страшнее, чем были на самом деле.

«„Козлятушки, ребятушки, отоприте, отворите, ваша мать пришла, молочка принесла“, – пропел Волк голосом мамы-козы. – Козлята и говорят: „Не откроем тебе, ты – Серый Волк. Просунь в щель свою лапу, тогда посмотрим“. Просунул Волк в щель под дверью лапу, мукой обсыпанную, поверили козлята, открыли дверь – Волк ворвался и задрал их всех».

Мне самому не по себе было от хрипловатого шепота бабушки, от ее немигающего взгляда куда-то в пустоту.

– А как же охотники? – тихо, тоненько пискнула Нина.

– А что охотники? – непонимающе воззрилась бабушка.

– Ну, пришли охотники, разрезали волку живот и выпустили козлят. – В голосе Нины звучала робкая надежда на счастливый конец.

– Чушь. Эту концовку придумали для глупых трусишек. Даже если вскрыть живот волку, живые козлята оттуда не выйдут, – жестко отрезала баба Маша.

– Но в сказке так было! Было так! – закричала сестренка, из глаз брызнули слезы.

– А в жизни не так! В жизни, если ты глупая, доверчивая и открываешь двери всем подряд, тебя сожрут и даже косточек не оставят – и никто тебя не спасет, понятно?

– В жизни волки мамами не прикидываются, – встал я на защиту сестры.

– Волк может прикинуться кем угодно, а ты не поймешь, пока не станет слишком поздно…

Поезд снова сильно качнулся, я вышел из полудремы. Баба Маша никому не доверяла, у нее была сильная паранойя – это я сейчас понимал, а тогда мы были детьми, так что совершенно естественно, что вспышки бабушкиной подозрительности пугали нас.

«Как с дядей Лешей», – пронеслось у меня в голове. Надо же, я и не думал, что вспомню дядю Лешу. Он был бабушкиным соседом, часто заходил к ней, они пили самогон, а после пели песни и вспоминали какие-то истории из прошлого. А потом бабушка перестала пускать его в дом.

– Мария, впусти, плохо мне. – Голос звучал глухо, хрипло, как у больного ангиной.

Я и Нина уже были в кровати, накрывшись простыней до самых макушек, чтобы комары не покусали. Стук в дверь разбудил нас – и теперь мы лежали, затаив дыхание, боясь пошевелиться.

– Пошел вон отседова. – Баба Маша кричала неожиданно сильным, глубоким голосом. – Нет тебе сюда входа, забудь дорогу к нам!

– Мария, это ж я, Леша. Плохо мне, Маш, помру того и гляди, помоги мне, – сипел дядя Леша не своим голосом.

– Не пущу тебя! Сгинь!

– Маша, пусти, пожалуйста, неужто ты меня бросишь умирать на пороге? – Голос стал совсем жалобным, отчаянным.

– Дяде Леше плохо, надо ему помочь, – прошептала Нина мне в ухо.

– Бабушка его не пускает, – сказал я очевидную вещь.

– Бабушка сошла с ума, – совсем тихо проговорила сестренка, широко раскрыв глаза.

– Может, он просто пьяный очень? – пожал я плечами.

Тут Нина выбралась из-под простыни, слезла с кровати и, шлепая по деревянному полу босыми ногами, вышла из комнаты. Я никак не ожидал от нее такой смелости, поэтому продолжал лежать под простыней, когда услышал:

– Баб Маш, впусти его, это же дядя Леша, ему плохо.

– А ну рот закрыла, малявка! Пошла вон, в кровать к себе! Ишь, удумала, впустить! – рявкнула баба Маша так, что я вздрогнул.

Потом раздался звонкий звук оплеухи, крик сестренки – и через мгновение баба Маша приволокла Ниночку за волосы в комнату, швырнула на кровать.

– Только двинься или скажи что-то, – злобно прошипела она, выставив в ее сторону узловатый палец. – Лежите оба, как мыши, понятно вам?

Мы не могли уснуть до самого рассвета, а баба Маша жгла что-то горькое, пела себе под нос да иногда ругалась с дядей Лешей, который то снова скребся в дверь, то уходил. На следующий день она строго-настрого запретила нам ходить к нему домой, сказала, что он плохой человек и ест детей. Родители, услышав эту историю в конце лета, переглянулись, покачали головами, потом долго что-то обсуждали с бабушкой полушепотом на кухне, прежде чем мы уехали. А через год дяди Леши в деревне уже не было. Его дом был заколочен, как и еще три соседних.

– Подсвилье! – Громкий голос проводницы вывел меня из воспоминаний.

– Спасибо, – поблагодарил я женщину, надел куртку, шарф, закинул рюкзак на плечо и вышел.

Воздух был влажным и холодным, что заставило меня поежиться. Густой туман мгновенно облепил меня, лицо сделалось мокрым, мелкие капли влаги заструились по щекам. Фонари в тумане казались далекими и призрачными. Я перешел через железнодорожные пути и двинулся вниз по Вокзальной улице. Вскоре из темноты выплыл костел «Сердце Иисуса», черные окна слепо смотрели вдаль. Справа заплескалась вода, в темноте и тумане я ничего не видел, но знал, что это Алоизберг – озеро, в котором мы с Ниной купались.

С каждым годом детей на озере становилось все меньше. Баба Маша говорила, что все уезжают из деревни. Так оно и было: сперва три заколоченных дома, потом еще пять – жители Кубочников бежали в города, бросая свои жилища. Сейчас я шел по темной улице, а далеко впереди маяком светило мне окно бабушкиного дома.

«Бабушка, бабушка, почему у тебя такие большие уши?» – вспомнилось мне. «Чтобы лучше слышать тебя, дитя мое», – подсказало сознание голосом бабы Маши. Волк не может прикинуться бабушкой, волк не может прикинуться мамой-козой, волк не может залезть в дом к поросенку через дымоход. Но оборотень может. Все эти сказки были об оборотнях, и заканчивались они плохо. Сказки были предупреждением для детей, чтобы те знали, чего опасаться, а хорошую концовку им придумали гораздо позже.

Где-то вдалеке тоскливо завыла собака, и меня пробрал озноб. Интересно, волчье лыко отгоняет волков?

– Успокойся, – сказал я себе вслух. – Оборотней не бывает, нечего себя накручивать. Ты трусишь, совсем как Нина.

Но что тогда произошло с дядей Лешей? Возможно, допился до «белочки» – с кем не бывает?

Ветхий дом показался мне гораздо меньше, чем в детстве. Я открыл дверь своим ключом, шагнул за порог. В кухне с большим деревянным столом горел свет, на столе стояли грязные тарелки, и стояли явно очень давно. В нос мне ударил запах плесени, гниения и пота. Бедная баба Маша, как тяжело ей одной справляться со всем, ведь ей уже почти сотня лет.

– Андрей? Андрюша, это ты? – донесся хриплый старческий голос из спальни, где раньше спали мы с Ниной.

– Да! – Мое «да» было сиплым и неуверенным.

– Иди ко мне, внучек.

Баба Маша лежала на кровати под одеялом. В свете прикроватной лампы ее лицо было болезненно-желтым, высохшим, черты заострились. Сухонькие руки, лежавшие поверх одеяла, были скрюченными от артрита и напоминали птичьи лапки. Баба Маша открыла глаза – они лихорадочно блестели, как от высокой температуры, и казались стеклянными. Желтый свет лампы отражался в них, делая весь ее вид еще более нездоровым.

– Подойди, – тихо сказала она, протянув ко мне руку.

Я приблизился, взял ее за руку, сел на кровать, вглядываясь в забытые