Радогощь - Елена Ляпина

– При чем тут мы? – удивляется Аня, хлопая глазами.

– Ваше прибытие может поспособствовать богатому урожаю на следующий год, – объясняет Аверьян Егорыч.

– Все равно ничего непонятно, – бурчит Аня.

Между тем старик-когал подзывает к себе мужчину богатырского телосложения. Тому лет сорок, кудрявые рыжие волосы всклочены, борода под стать, нос картошкой, смотрит исподлобья… Медведь медведем, другого слова и не подберешь.

– Это жених, у которого свадьба будет в Радогощь, – снова переводит нам Аверьян Егорыч. – У него уже есть две жены, а нынче появится третья.

Олеся вдруг тихонько вскрикивает и зажимает рот ладошкой.

– Как третья?! Разве они мусульмане? – вырывается у меня: как и Олеся, я возмущена этим обстоятельством.

– Нет. У когалов это обычное дело: если муж здоров и обеспечен, и две жены мало плода приносят, то шаман может разрешить ему взять третью, – поясняет Аверьян Егорыч.

– Ничего себе, – выдыхаю я. – Вот так порядки. – Чувствую, как Олеся больно стискивает мне руку. – Ты чего? – поворачиваюсь к ней.

– Да так, ничего, – отмахивается Олеся, но я замечаю, что она заметно побледнела.

– А где невеста? – интересуется Аня.

– Вон там. – Наш проводник показывает пальцем на маленький белый шатер на склоне холма. Он стоит от всех поодаль, окруженный высокой изгородью с какими-то шашечками на столбах. – До свадьбы никому ее видеть нельзя.

– Почему?

– Чтобы злые духи и проклеты не прознали и не испортили свадьбу.

– Странные порядки, – бурчит Аня, надувая губки. – А как же девичник?

Я прыскаю. В голове не укладывается: шумный современный девичник в этом средневековом племени. Остальные тоже заулыбались. Аня, кажется, не понимает, над чем мы смеемся. Она хлопает глазами и начинает нервно гладить свои волосы, распрямляя кудряшки.

Седобородый старик, закончив свою речь, отпускает жениха и, сев за стол, надламывает пирог – и тут же все оживают, начинают переговариваться, смеяться, тащат со стола ватрушки, шанежки. Еды много – всякой разной. Наконец добираюсь до хвороста.

Пуления Авсеевна разливает из самовара чай.

– Кушайте, гости дорогие, у нас тут все свое: и чай на травах, не ваш магазинный, и мед с целебным сбором, и варенье, – нахваливает она.

Все у них тут, что ли, с сорняками? Откусываю пирог с рыбой – и там какая-то местная приправа, но вкусно, ничего не скажешь. С осторожностью пробую чай – вдруг он опять на кислой лечебной воде? Но ничего не чувствую: возможно, травы перебивают. А вот еще одна странность: на каждом столе опять стоит блюдо с высоким «куличом», хлебом, посыпанным солью, и двумя крашеными яйцами по бокам.

– А зачем куличи, не Пасха же? – спрашиваю я Аверьяна Егорыча.

– Это символ плодородия, чтобы больше урожая было, зерна и плодов, скота и птицы, чтобы семья разрасталась, – отвечает он.

Пока солнце было высоко, трапезничали, но вот оно касается верхушки холма – и над поляной раздается барабанный бой. Все тут же встают и кланяются столу.

– Благодарят за добрую пищу, – поясняет Аверьян Егорыч. – Ну и нам пора, солнышко провожать.

Встаем и вместе со всеми идем к холму, на вершине которого уже разложен огромный кострище. Яркое пламя алыми языками вздымается к сумеречному небу, багровые отсветы падают на бесчинствующих подле него шаманов. Их тела обмазаны глиной, поверх наброшены шкуры со звериными головами. Кто волк, а кто медведь, но почему-то все увенчаны длинными изогнутыми рогами. Шаманы улюлюкают, рычат по-звериному, кривляются, скачут, извиваясь в дикой пляске под ритм гулких барабанов.

Темнеет быстро: вроде вот только солнце стояло высоко, как вдруг одним махом ухнуло за холм, и резко повеяло осенним холодом. Поежившись, развязываю на поясе рукава теплого худи и быстрее кутаюсь в него.

Между тем адские пляски достигают своего апогея, и внезапно воцаряется тишина: барабаны смолкли, замерли шаманы. Что-то движется на вершине холма, мелькает. Шевелятся искривленные тени, но ничего не разглядеть. Мгновение – и огонь вспыхивает еще ярче, устремляется еще выше, и из его чрева выкатывается гигантское деревянное колесо. Оно поворачивается вокруг своей оси, раскидывая огненные всполохи, крутится быстрее и быстрее, и мне мерещится, что в этом огненном круге я вижу знакомые символы. Вдруг колесо вздрагивает, словно сходя с оси, и, подпрыгивая на кочках, катится по склону в сторону реки. Ветер развевает позади него огненную мантию, и сотни ярких искр рассыпаются в темноте. Прекрасное и страшное зрелище!

– Огненное колесо – символ уходящего солнца, – не дожидаясь вопросов, объясняет Аверьян Егорыч.

Пылающая громадина врезается в воду, немного прокатывается по дну и с мощным плеском падает в реку. Огонь и вода сходятся вместе, все шипит и кашляет черным дымом. Колесо тонет, но на поверхности воды еще долго теплятся язычки пламени.

– Как колесо скатывается, так и солнышко от нас убегает. День на убыль, тепло на стыль, жизнь замирает, – продолжает Аверьян Егорыч.

Тут вновь раздается барабанный бой, да такой невообразимо громкий, что с каждым ударом все больше дрожит под ногами земля. Шаманы опять пускаются в пляс, набрасываются друг на друга, врезаются рогами, будто борются, кто из них сильнее. И вдруг люди вокруг нас тоже начинают прыгать, плясать, дергаться и что-то грубо выкрикивать на своем языке. Мне становится не по себе и хочется уйти.

БУМ-БАМ-БУМ-БАМ!

Темп ускоряется. Все мельтешит у меня перед глазами, и наконец раздается ужасный грохот, как если бы от землетрясения рушилась скала. В ту же секунду кто-то невидимый словно разом рвет мембраны на всех ударных, и воцаряется тишина. Шаманы падают на колени, люди смолкают и испуганно застывают. Некоторые и вовсе сидят на своей пятой точке и держатся за траву, не иначе как боясь, что земля сейчас взбрыкнет и исчезнет из-под ног. И она правда вздрагивает – резко, обрывисто, будто кто-то толкает пласты грунта изнутри. Я не удерживаюсь и падаю на колени, хватаясь за что придется – за толстые стебли цветков, траву, колючий репей, – и меня раскачивает, как пьяную.

БУМ-БАМ-БУМ-БАМ!

Теперь гремит из-под земли, словно запоздалое приглушенное эхо повторяет уже отзвучавшие барабанный бой и людские крики. Гул нарастает. Земля ходит ходуном, ветер крепчает и свистит в ушах. Хочется зажмуриться, но я продолжаю смотреть – закрыть глаза страшно. Медленно восходит полная багровая луна и заливает все вокруг призрачным светом. Она висит очень низко и кажется огроменной.

С появлением луны утробный гул затихает, люди поднимаются с травы, оживают, улыбаются. Снова звучит музыка, но гораздо тише и мелодичнее, женщины запевают что-то тоскливое