Дело не в кофе - Лари Эл

Делаю длинный выдох, дорисовываю последний узор. И — о чудо — он вспыхивает лёгким золотистым светом, прежде чем раствориться в молочной пене.

— Получилось? — спрашиваю, не веря себе.

Дмитрий кивает. — Уже лучше. Чувствуешь усиление эффекта и меньший расход сил?

Я отпиваю глоток вкуснейшего латте (и это приготовила я!), довольно улыбаюсь и тут же ехидно спрашиваю: — Ну, если я этому научусь, значит, турки-артефакты мне больше не нужны?

Дмитрий смеётся. — Хотел бы я видеть лицо Виолы, если бы ты ей это сказала. Нет, Алиса. Турка-артефакт действует мощнее. Она хранит в себе древние обережные заклинания, вложенные один раз и навсегда. Магия в ней работает сама по себе. А обережный узор требует твоей силы на плетение. Ошибёшься — эффект будет нестабилен. Устанешь — не получится вовсе.

Я закатываю глаза. Ну конечно. Хоть где-то бы обошлось без волшебных костылей. Турка — как щит из брони. А я пока учусь рисовать щит на пенке, как на бумаге.

После пары неудачных попыток сдаюсь и просто сижу, грея руки о кружку. Дмитрий уходит к столику у окна, разворачивает тетрадь и книгу, что-то конспектирует.

Я подсаживаюсь к нему и решаю рискнуть: — Дмитрий… а почему всё-таки вы ушли из Стражей Рассвета?

Он поднимает голову. Долго молчит, будто выбирает слова или думает, стоит ли вообще отвечать. Потом закрывает тетрадь.

— Ты уже знаешь, что кофе — самый сильный проводник магии эмоций, — начинает он. — Много лет назад обе фракции решили: пусть кофе будет общепринятым напитком, нейтральным. Но у каждой из сторон остались и свои проводники для магии. «Утренние» — Стражи Рассвета — работают с чаями и мёдом. Сила таких напитков в исцелении, в поддержке, в том, чтобы укрепить дух и тело. А «Вечерние» — Хранители Сумерек используют крепкий алкоголь. Настойки на травах, абсент. На них получается магия иллюзий, подавления воли, тёмных снов. Они видят себя исследователями сознания.

Я слушаю и пытаюсь всё это разложить в голове по полочкам. Кофе — общий. Чай и мёд — «утренние». Алкоголь — «вечерние». Удобно. Почти как таблица Менделеева.

Он какое-то время молчит, потом добавляет:

— У фракций есть общие законы. Два, которые никто не смеет нарушать. Первое: запрет на принуждение. Маг не имеет права заставить человека сделать то, что против его воли. Второе: запрет на лечение без согласия. Вмешательство в душу без спроса — преступление. Даже магический кофе без заказа — нарушение.

Я морщу лоб. — Даже так?

— Даже так, — кивает он. — Но если есть законы, всегда будут те, кто их нарушает. Подпольные маги-одиночки делают напитки для соблазнения, для обмана на переговорах, для того, чтобы вынудить согласие там, где его нет. Чёрный рынок напитков — самое грязное место в нашем мире.

Я замолкаю. И всё-таки возвращаюсь к главному: — Но вы-то… почему ушли?

Дмитрий вздыхает. — Был один случай. Мы пришли к женщине… у неё был сын, подросток. После смерти отца он ни с кем не разговаривал, замыкался. Родные умоляли помочь. Старшие настояли: нужно «открыть его душу». Я был против. Но мне было приказано «действовать во благо».

Я замираю, в груди холодеет.

— И что?

— Меня заставили участвовать, сославшись на то, что хуже не будет. — тихо говорит Дмитрий. — Я готовил настой. Я знал, что это неправильно. Когда парень выпил напиток, я видел его глаза. К сожалению, для него это закончилось… плохо. В тот день я понял: я не могу быть частью Стражей. Я не хочу прикрываться благими намерениями и ломать человеческую личность.

Он смотрит на меня, и мне нечего сказать. В горле стоит ком.

Я только шепчу: — Вы ушли после этого?

— Ушёл. И больше не вернулся.

Я сижу молча. Вот оно — настоящее «причинение добра». Худшие вещи и здесь делаются под благими лозунгами.

И вдруг ловлю себя на мысли: — А Виола? — спрашиваю. — Она ведь тоже нейтральный волонтёр, не принадлежит ни к одной фракции…. Но раньше… где она была?

Дмитрий чуть усмехается, но в его взгляде — усталость. — Это уже её история, Алиса. Но кое-что я могу рассказать. — Он понизил голос. — Она была главой Хранителей Сумерек.

Я чуть не роняю ложку. — Главой? Виола?

— Да. — Дмитрий кивает. — И поверь, это многое объясняет. Но не жди от меня деталей. О прошлом Виолы имеет право говорить только она сама, понимаешь?

Понимаю. Например, что он может сказать только то, что все и так знают. Кроме меня.

Откидываюсь на спинку стула. Теперь строгие замечания Виолы, её холодный тон и жёсткие правила обрели для меня новый смысл. Бывшая глава Хранителей… неудивительно, что все её так боятся и уважают. И даже разрешают заводить собственных учеников.

Теперь всё ясно. Строгая, требовательная, непреклонная — потому что когда-то держала в руках целую фракцию магов.

В обед Дмитрий уходит, а Виола возвращается. Наблюдаю за ней теперь с совершенно новыми ощущениями.

Когда поток посетителей совсем сходит на нет, в кофейне устанавливается редкая тишина: только кофемолка ворчит, да чайник шипит на подставке.

Виктор Петров приезжает за мной ровно в десять. Стою у двери «Зёрен истины» и чувствую, как ладони предательски потеют. Странно: магичить на кофе я уже умею, пусть и с оговорками, а вот сесть в машину к Петрову — страшнее, чем варить напиток забвения.

Он выходит навстречу — и я на секунду замираю. Костюм сидит безупречно, галстук как будто подобран под серо-синий цвет его глаз, туфли блестят так, что в них можно рассмотреть собственное растерянное лицо.

«С иголочки» — тут даже это выражение слабовато. Но при этом он не выглядит миллиардером с плаката. Кажется… обычным человеком. И мне даже хочется в это верить. Может, так легче не бояться?

По дороге прокручиваю в голове свой список вопросов. «Сколько магов в этом городе? Есть ли они в других городах? Как передаётся дар? Что делать с Денисом?» Но каждый раз язык будто прилипает к нёбу. Не спросишь же между делом: «А, Виктор Сергеевич, вы случайно не знаете, как отказаться варить напиток забвения?»

На выставке нас встречает шум — вспышки камер, запах свежеобжаренных зёрен, суета организаторов. Петрова сразу окружают журналисты. Он улыбается уверенно, как будто родился с пресс-релизом в руках.

— Виктор Сергеевич! — кричит один. — А как зовут вашу спутницу?

И вот тут начинается самое интересное. Петров кладёт ладонь мне на плечо —