Жуки - Алена Корф

Перед моим внутренним взором распахнулась бездна. Бесконечная, заполненная звездами, которые звездами на самом деле не были. Каждая из них являлась сознанием. Триллионы и триллионы сознаний, соединенных в единую сеть, простирающуюся через немыслимые расстояния космоса. Я видела планеты, полностью покрытые серебристыми паутинами. Я видела существ самых разных, невообразимых форм. Я видела, как сеть растет, поглощая мир за миром, вид за видом, превращая все многообразие разумной жизни в единый, бесконечный, монотонный хор.

Это было даже не порабощение в привычном смысле слова. Это была ассимиляция как способ существования. Эти существа не знали иной формы бытия, кроме как в коллективном разуме. Для них индивидуальность была болезнью, отклонением, которое следовало исправить. И они методично «исправляли» везде, куда добирались.

«Ты понимаешь. Ты видишь логику».

Я понимала. В том-то и был ужас. Мой разум, мой тренированный, аналитический интеллект ученой, действительно видел логику в этом кошмаре. Видел эффективность, и даже своеобразную, извращенную красоту этой бесконечной сети. И от этого понимания меня захлестнуло отчаяние. Я понимала, что сопротивляться бесполезно. Мой собственный разум, сама моя природа исследователя, заставляла меня видеть в происходящем эволюционный скачок. Переход на новый уровень организации материи и сознания.

Я почувствовала, как губы помимо моей воли растягиваются в улыбке. Чужой разум мягко, но настойчиво перехватывал контроль над лицевыми мышцами.

«Теперь ты одна из нас».

Манон подошла ко мне и взяла за руку. Ее ладошка была теплой, а прикосновение ощущалось так, словно из ее тела в мое перетекал слабый электрический ток, несущий информацию. Я почувствовала ее присутствие в сети. Ее радость и облегчение от того, что я наконец «подключилась»

— Видишь, тетя Элоиз? — прошептала Манон. — Я же говорила. Это красиво.

Клер поднялась с пола и встала рядом с нами. Ее лицо больше не было искажено страхом и болью. Только такое же отрешенное спокойствие, что и у Манон, а теперь, наверное, и у меня. Мы стояли втроем посреди разрушающейся гостиной, глядя в окно на гигантское существо, парящее над садом.

И я чувствовала, как мое сознание медленно, необратимо растворяется в бесконечном хоре.

Где-то далеко, на самой границе восприятия, еще теплилась крошечная искра ужаса. Искра понимания того, что я перестаю быть собой, того, что Элоиз Дюваль, энтомолог, ученая, женщина, скоро исчезнет, став лишь одним из триллионов голосов в чужой симфонии. Но даже эта искра постепенно гасла.

Надкрылья гигантского жука раскрылись полностью, и из-под них вырвались миллионы, десятки миллионов новых крошечных существ. Следующая волна, которая двинется дальше, к поселку, к городам, к людям.

Мост был построен, вторжение началось, и я была его частью.

Последнее, что я помню как отдельное существо, это лицо Манон. Она смотрела на меня с любовью. С настоящей, искренней детской любовью, не замутненной тем, что поселилось в ее голове. Или, возможно, именно это нечто и позволило ей сохранить способность любить. Просто теперь ее любовь распространялась не на конкретных людей, а на всю сеть, на все сущее, что должно было стать частью великого единства.

— Не бойся, тетя Элоиз, — прошептала она, сжимая мою руку. — Здесь все вместе. Здесь нет одиночества.

Я хотела ответить. Хотела сказать, что одиночество это цена индивидуальности. Что быть собой, значит быть отдельным. Что именно в этой отдельности и заключен смысл человеческого существования. Но мой рот больше не принадлежал мне. Мои мысли больше не принадлежали мне. Все, что я могла, это стоять и улыбаться, глядя, как гигантский жук поднимается все выше.

Потом пришла тьма. Теплая и уютная тьма, в которой растворялись последние остатки моей личности. Я перестала быть Элоиз, я стала голосом в хоре, каплей в бесконечном океане чужого разума.

Где-то за пределами восприятия, сеть продолжала расти. Она тянулась от дома Клер к поселку, от поселка к городу, от города к другим городам. Люди, еще не подозревающие о случившемся, занимались своими повседневными делами. Они смеялись, плакали, любили, ненавидели, не зная, что с каждой минутой неумолимая серебристая волна приближается к ним. Что скоро их мозг тоже станет «гибким». Что скоро они тоже услышат шепот и увидят звезды, которые не звезды.

В саду у старого дома, где маленькая девочка нашла странного жука, теперь возвышалась колоссальная башня из живого серебра. Она уходила в небо на сотни метров, и на ее вершине, раскинув гигантские надкрылья, сидело существо, которое люди назвали бы чудовищем. Но оно не было чудовищем. Оно было архитектором, строителем мостов между мирами. И его работа продолжалась.

В доме, полностью опутанном серебристой паутиной, который теперь больше напоминал огромный живой кокон, три фигуры неподвижно стояли у окна.

Женщина, ее подруга и маленькая девочка.

Все трое смотрели в небо пустыми, широко раскрытыми глазами, в которых уже не было ничего человеческого. Лица их были расслаблены, губы застыли в блаженной улыбке. Три узла. Три голоса в растущем хоре, который вскоре охватит всю планету.

Они были счастливы.

В самой глубине медленно растворяющегося сознания, где еще теплилась последняя, угасающая искра того, что когда-то было Элоиз Дюваль, теплилась не мысль даже, отголосок, эхо мысли, о том, что возможно, «жуки» действительно принесли благо.

Возможно, одиночество это и есть та древняя болезнь, от которой они нас излечивают. Возможно, индивидуальность всего лишь ошибка эволюции, болезненная мутация, которую наконец-то исправляют. Возможно, страх потерять себя это последний предрассудок, последний обман, от которого мы теперь освобождаемся.

И от этого чудовищного, невыносимого сомнения в самой основе человеческого бытия, сомнения, которое звучало почти как утешение, последние остатки рассудка Элоиз Дюваль погрузились в добрую, ласково принимающую в свои объятия тьму.

Навсегда.