Янкылма. Мистика уральских деревень - Андрей Булатов

– Ну, здорово, Витька! Приехал все-таки? А мы уж заждались. Э, да ты не признал меня, что ли?

Конечно, я узнал этого старика, хоть раньше его волосы и борода не были такими длинными, а сам он не так сильно напоминал труп. Сложно было не узнать того, кто одним своим взглядом пробудил во мне забытые детские страхи, вызванные его же историями, рассказанными при лунном свете на завалинке старой избы. Но, черт побери, этого не может быть! Люди столько просто не живут.

– Дед… Матвей?

– Да уж не внук! А ты думал, я помер? – всплеснул руками дед Матвей и расхохотался, весело, как молодой, запрокинув голову и хлопая себя по впалому животу. Смех его напоминал карканье ворона.

И тут же загомонили старухи, обступили меня, выражая бурную радость по случаю моего приезда и заваливая вопросами о жизни и здоровье, на которые я не мог ответить, потому что не успевал вставить ни слова. Некоторых из них я узнал: вот Степанида Захаровна, вот баба Катя, отчества которой я не помнил, а вот… На миг в водовороте старушечьих лиц как будто промелькнул образ давно умершей Аксиньи Ивановны. Нет, конечно, показалось. Похоже, аномальное долголетие в Янкылме – обычное дело.

– Слушай, Витька, – снова обратился ко мне дед Матвей, когда поток приветствий иссяк, – ты хорошо, что приехал. Никифоровна, бабка твоя, на савынкане теперь обитает. Надо бы сходить, проведать.

– Конечно, вот завтра прямо и схожу, – кивнул я.

– Да тут видишь, какое дело, – старик почесал бороду, – сегодня идти надо. Мы собрались уже.

Этого я не ожидал.

– Сейчас? Ночью?

– Да, – тряхнул головой дед, – сегодня сороковины. И потом, ты же видишь, мы тут на подъем тяжелые, из кроватей только к ночи выползаем. Если завтра идти, так тоже по темноте придется, а время уйдет. Один ты дорогу все равно не найдешь. Давай, Витька. Она тебя, считай, вырастила, уважь старушку.

Делать нечего, пришлось соглашаться. Отдых откладывался на неопределенный срок.

Я с трудом представлял, как еле живые старики пойдут через ночной лес, однако для них, похоже, никакой проблемы в этом не было. Шли медленно, но уверенно: впереди дед Матвей, за ним старухи, и, наконец, мы с дядей Колей, который нес единственный на всю колонну факел. Шедшим впереди, похоже, свет вообще не требовался. От усталости я уже еле передвигал ноги, и старый охотник это заметил.

– Умаялся, поди? На, вот, глотни, – протянул он мне какую-то бутылку. Я отпил большой глоток. Внутри оказалась не водка, как я поначалу подумал, а что-то вроде чая из трав с сильным запахом хвои и грибов.

– Что это?

– Да отвар травяной. Я его пил, когда к тебе ездил, шибко помогает, когда сил не стает. Глафира, бабка Матвеева, готовит. Помнишь Глафиру-то?

Я помнил. Глафира Бобылева, супруга Матвея, любительница выпить козлиной крови. Тоже, наверное, лет под сто двадцать. Почему-то я уже не удивлялся.

Через некоторое время отвар действительно подействовал. Нет, крылья у меня не выросли, но, по крайней мере, теперь я мог нормально идти. Отставать от столетних старух – это уж слишком.

Однако давление на психику никуда не делось. Я будто посмотрел на себя со стороны. Что я делаю? Иду посреди ночи на затерянное в тайге кладбище, в сотне километров от цивилизации. Вокруг лес, в котором и медведи, и волки, и, может, кто еще похуже. Всюду какие-то шорохи, скрипы. Кто знает, вот эта ветка в стороне сейчас хрустнула просто так или под чьей-то ногой? Или лапой? Да и компания подобралась та еще – полусумасшедшие ходячие мощи и мужик с ружьем. Конечно, никто из них мне никогда ничего плохого не делал, но мало ли что… Как тут не вспомнить детские кошмары о точно таких же ночных походах на кладбище? Нет, на савынкан! Савынкан, савынкан, савынкан… Что за слово такое? Что за дикие, первобытные обычаи в этих краях? Бродят ночью по лесам, пьют кровь, кормят мертвецов. Да и сами выглядят как мертвецы.

А, может, они и есть мертвецы?

Занятый такими не слишком жизнеутверждающими мыслями, я не заметил, как мы пришли. Внезапно процессия остановилась. Разом вспыхнули факелы (когда только их успели приготовить?), и в красноватом мерцающем свете передо мной открылся старый лесной погост, усеянный двускатными крышами домовин, как болото – кочками. Я направился вперед, к деду Матвею. Добро пожаловать в свои страшные сны, господин Чернецов! Вон там, слева, не костлявая ли рука мертвеца высовывается из окошка в дощатой стене чьего-то последнего пристанища? Не скрежет ли зубов раздается из-под усеянной прошлогодней хвоей земли? И где тут та коза, которую сейчас должны разорвать на части и отдать на откуп усопшим? Или в этот раз будет не коза?

Старухи разбрелись по кладбищу, завозились у могил. Дед Матвей стоял в дальнем конце, у мансийских захоронений, а рядом с ним – еще один старик, которого я раньше не видел. Невысокий, в рваной полуистлевшей оленьей куртке с капюшоном, скрывающим лицо, явно не моложе самого Бобылева.

– Это Бахтияр, – сказал Матвей, заметив меня. – Он здешний, из манси.

Я кивнул. Бахтияр никак не отреагировал, продолжая стоять абсолютно неподвижно, словно статуя.

– Бабка твоя вон там, – продолжал между тем дед, указав на противоположный конец кладбища. – Иди, поздоровайся. Да вот, молока ей отнеси, любит она его. Там чашка в домовине… Да разберешься, поди, не в первый раз на савынкане.

Взяв банку с молоком, я направился к указанной могиле. Вот, значит, где теперь твой дом, баба Клава. Кормила ты меня, поила, спать укладывала, а теперь сама здесь лежишь, спишь-почиваешь вечным сном. А я тебе тут молочка парного принес. Правда, губы твои истлели и желудок уже, наверное, сгнил совсем, как ты его пить-то будешь? Ну да ладно, справишься как-нибудь. Другие же справляются – те, которым ты сама когда-то молоко да пироги с капустой носила. Они-то еще раньше умерли, еще дольше в земле пролежали, одни скелеты от них и остались, однако же ели как-то. Вот и ты попей-поешь. Сейчас, где тут окно в твоей домовине открывается? Ага, вот оно. Сейчас…

– Ну, здравствуй, что ли, внучек.

Из домовины на меня смотрело мертвое лицо бабушки Клавы.

Я отметил про себя, что она совсем не подверглась разложению. Только скулы заострились еще больше, да кожа на губах лопнула, обнажив беззубые челюсти. Белесые водянистые глаза