На краю обрыва - Вячеслав Щука

— Доброслав, у меня тоже выходной! — отрезала она. — И я хочу провести его нормально, как все живые люди, цивилизованно! А не смотреть, как ты до ночи возишься со своими железками или пишешь в тетрадочку всякую чушь. Кстати, вынеси мусор, ведро в прихожей полное, воняет уже.

За окном раздался короткий звук клаксона. Света поднялась с пуфа одергивая короткую юбку: — Наташ, пошли быстрее, такси ждет. Привет, Доброслав! Не скучай тут в одиночестве!

Наташа быстро прошла мимо него к выходу из комнаты. Задев локтем ведерко, которое он все еще держал в руке, она поморщилась: — Ой, да поставь ты это убожество! Только скатерть на кухне не замажь соком. Хотя ладно... все равно пропадет.

Наташа нагнулась в прихожей, подхватила мусорное ведро с картофельными очистками, взяла ведерко с ягодами и быстрым движением вывалила все собранные им ягоды прямо поверх отходов.

Несколько налитых соком ягод сорвались, упали на линолеум и раздавились под ее каблуком, оставляя кроваво-темные, влажные следы.

— Всё, мы пошли, не провожай! — громко хлопнула входная дверь.

В квартире стало тихо. Доброслав держал в руках пустое ведерко уставившись на раздавленные ягоды. А в воздухе все еще висел шлейф духов и чужого, обидного смеха.

Он не стал кричать, не швырнул кухонную чашку в стену, не побежал вслед за уходящей женой, не зарыдал от подступивших слез. Он просто стоял в полутемной прихожей, и в его висках, будто тяжелый деревянный молот, глухо стучала одна и та же мысль:

«Почему? За что? Чем я всё это заслужил?»

Он опустился на колени, молча собрал с линолеума раздавленные ягоды, выбросил их в мусорное ведро, подхватил куртку и тихо вышел на улицу.

Семья... Наташа. Когда-то давно, тридцать лет назад, она казалась ему нежной, трепетной, той самой девчонкой, которую нужно всю жизнь защищать, беречь и носить на руках. Он отдал ей абсолютно все. Работал на двух работах без выходных и отпусков, чтобы у нее все было не хуже, чем у других.

А она... Она с годами превратилась в холодную статую. Для чужих людей — коллег, подруг, случайных знакомых — у нее всегда находилась искренняя улыбка, вежливость, живой и теплый взгляд. Для него же оставалось лишь вечное недовольство и этот взгляд, полный брезгливого отношения.

А дети? Сын в столице, дочь в соседнем регионе. Когда они звонили ему в последний раз? На Новый год? Нет, на Новый год он звонил сам, набрав номер сына трижды, а тот ответил на бегу: «Пап, тут шум громкий, мы в компании отмечаем, давай завтра наберу!»

Это «завтра» не наступило до сих пор.

А его книги? Год назад Доброслав наконец набрался храбрости. Он достал купленную сто лет назад тетрадь и стал писать. Он писал про далекие, чистые миры, про людей, которые умеют любить без условий и предательства, про честь и веру. Когда он впервые попытался прочесть Наташе хотя бы одну страницу, она лишь тяжело вздохнула: — Ты бы лучше денег где лишних заработал, писатель. Или на огороде забор поправил. Больше толку было бы...

Боль в груди, затихшая было во время ходьбы, вспыхнула с новой, страшной силой. Это не была обычная обида. Нет. Это было чувство полной, всепоглощающей пустоты. Будто его всю жизнь использовали как старую тряпку — вытерли ноги, выжали до последней капли и бросили здесь, на этом пыльном обрыве.

Грудь сдавило так, что стало тяжело дышать. Воздух вокруг мгновенно стал плотным и вязким.

Доброслав положил дрожащую ладонь на левую сторону груди. Там, под старой тканью рубашки, что-то тяжело, судорожно толкнулось.

А потом... потом все звуки внезапно пропали.

Замолкли комары. Исчез шумящий звук речной воды.

Прямо перед ним, буквально в метре от края обрыва, воздух пошел прозрачными волнами, словно над раскаленным асфальтом в июльский зной. Пространство бесшумно распахнулось и из сияющего проема шагнула девушка.

На ней было длинное, удивительной красоты платье цвета первого снега. Темные, как смоль, волосы мягкими волнами спадали на плечи, а глаза — огромные, похожие на безоблачное небо — смотрели на Доброслава завораживающе.

— Здравствуй, Доброслав, — произнесла она.

Голос ее прозвучал тихо, словно шелест сухой травы под порывом ветра.

— Я знаю. Тебе очень нелегко.

Доброслав замер на месте, не в силах пошевелиться. Но странное дело: страха не было вовсе. Внутри него разлилось удивительное умиротворение, которое мгновенно приглушило жестокую боль в груди.

— Кто ты?.. — шепнул он, всматриваясь в ее черты.

— Это не имеет значения сейчас, — девушка сделала шаг вперед. Высокая степная трава под ее босыми ногами даже не примялась. — Я пришла, потому что видела всё. Абсолютно всё. Ты думаешь, что тебя никто не ценит в этом мире, Доброслав. Жена постоянно обижает и унижает. У тебя нет никакой возможности развернуться, проявить себя, правда?

Девушка подошла еще ближе. От нее повеяло холодом — так пахнет лесной родник в летний зной.

— Ты всегда жил исключительно для других, — продолжала она, и в ее голосе зазвучали ноты глубокого сочувствия. — Постоянно всем помогал, отдавал последнее, а все окружающие принимали это как данность. Попробуй хоть раз ответить отказом — и ты мгновенно становишься для них куском коровьей лепешки. Только раздражение и неприязнь в ответ. Тебя принимают лишь как человека, который всем вокруг вечно должен и обязан.

Доброслав молчал. Каждое ее слово попадало точно в цель, в самую глубину его израненной души.

В эту секунду перед его глазами поплыли картинки всей его прожитой жизни.

Вот ему тридцать лет. Ноябрьская ночь, на улице пронизывающий до костей ветер. Он сидит в холодном, неотапливаемом гараже своего соседа по даче, дяди Вити. Пальцы закоченели так, что тяжело удержать гаечный ключ, ногти до мяса забиты черным, невымываемым мазутом. Уже четыре часа подряд, он перебирает движок соседского «Днепра», у которого выбило шатун.

Дядя Витя стоит рядом, переминается с ноги на ногу в тулупе, греет руки дыханием и заглядывает в глаза: — Ну что там, Добрынюшка? Соберешь до утра? Мне в район завтра до зареза надо... — Соберу, Вить. Потерпи еще часик, зажигание выставлю только, — отвечает Доброслав, вытирая лоб грязным рукавом.

А когда под утро движок наконец заработал, дядя Витя радостно хлопает его по плечу: — Ну, Доброслав, гигант! С меня бутылка! Возьмем на выходных, посидим, обмоем!

Дядя Витя прекрасно знал, что Доброслав не употребляет спиртное от слова «совсем». И бутылку он, конечно, не принес. Да и вообще после того случая старался не заходить — а вдруг тот