На краю обрыва - Вячеслав Щука
Картинка сменилась.
Вот ему сорок. Жаркое, душное лето. Все его знакомые ездят на речку, отдыхают с семьями. А Доброслав все выходные пропадает на строительстве дачного дома для младшего брата Сергея. Он сам кладет кирпичную кладку, таскает тяжелые ведра с цементным раствором, возводит стропила для крыши. Брат ходит рядом с рулеткой, указывает, дескать, тут пониже надо, а тут окно пошире. — Ты уж помоги, Братка, — говорит Сергей, прикуривая сигарету. — Ты же у нас мастер на все руки. А у меня спина с детства слабая, сам знаешь. Кого мне еще просить, если не родную кровь?
Доброслав отдал этой стройке два летних отпуска. А через год брат тихо продал этот участок вместе с новым домом за хорошие деньги и купил двухкомнатную квартиру в центре города. И даже не позвал Доброслава на новоселье — просто «забыл» в суматохе переезда.
Картинка снова поменялась.
Цех родного завода. В воздухе висит густой запах машинного масла и металлической стружки. Перед Доброславом стоит начальник цеха, Михалыч, пряча глаза и нервно перебирая бумаги на планшете. — Добрыня, ну ты же понимаешь. — Станок старый, тридцать шестого года, его в утиль давно пора. Но запчастей нет, смету не утвердили. Придумай что-нибудь! Ты же всё можешь, слесарь шестого разряда. Сэкономь нам бюджет, а? Мы в долгу не останемся.
И Доброслав ночевал в цеху. Из старых списанных деталей он вытачивал переходники, восстанавливал безнадежные шестерни, запускал умершее оборудование.
А в конце года, когда пришло время распределения премий и внесения имен на Доску почета, имя Доброслава «случайно» выпало из списков. — Понимаешь, Добрыня... — объяснял потом Михалыч в кабинете. — Тут из министерства разнарядка пришла, надо молодых специалистов поддержать. А ты у нас человек заслуженный, скромный. Тебе же эти бумажки с грамотами не нужны, правда? Ты же у нас добрый, Доброслав? Ты же понимаешь...
«Ты же добрый. Ты понимаешь. Тебе что, трудно?»
И он понимал. Он всегда понимал и прощал. Он жил для других, потому что искренне, всем сердцем верил: так правильно. Так устроена жизнь. Если ты отдаешь свое тепло, время и силы без остатка, то и мир вокруг тебя постепенно становится теплее и добрее.
Но мир не становился теплее. Он просто привыкал брать.
А что в итоге?
— Тебя здесь не ценят, — тихо констатировала гостья. — Даже сейчас, когда приблизилась старость, и ты, всегда мечтавший писать книги, наконец начал их писать... Скажи мне, Доброслав: прочла ли их твоя жена? Твои родные дети? Или хотя бы друзья? Те, которых ты знаешь лично, смотрят на твое творчество как на досадную помеху. Ведь пока ты пишешь свои истории, ты не можешь работать на них. Не можешь бесплатно чинить их вещи, тратить свое время на их бесконечные прихоти.
Доброслав медленно опустил голову, глядя на свои темные от ежевики пальцы.
— Пойдем со мной, — девушка протянула к нему тонкую, бледную ладонь. — В моем мире ценят именно таких людей. Им везде готов почет и искреннее уважение. Никто и никогда не будет доставать тебя мелкими просьбами и требованиями бытовой помощи. Все будут восхищаться тобой как писателем и творцом — даже если ты напишешь всего одну единственную строку. Никто не заставит тебя чинить микроволновку, сотовый телефон или телевизор. Не придется разбирать старый карбюратор или врезать замки в чужие двери. У тебя будет абсолютно все, о чем ты только мечтаешь.
Доброслав поднял глаза и посмотрел на ее протянутую ладонь. Внутри портала клубился серебристый туман, обещавший вечный покой и абсолютную тишину.
Никаких обид. Никаких выброшенных в мусорное ведро ягод. Никаких холодных, брезгливых взглядов. Никакого нескончаемого долга перед теми, кто тебя не любит.
Он помедлил. Сердце — или то, что оставалось на его месте — тяжело качнулось.
— А как же... семья? — тихо и неуверенно спросил он.
Девушка едва заметно, печально улыбнулась: — А готов ли ты жить и дальше с теми, кто тебя абсолютно не слышит? Разве ты действительно нужен сейчас своей жене? А когда в последний раз с тобой созванивались твои дети? Может быть, они искренне поздравили тебя с днем рождения или Новым годом? Или даже — не может быть! — позвонили просто так, чтобы спросить, как ты поживаешь и не болят ли твои ноги?.. Они уже взрослые люди, Доброслав. У них давно своя, отдельная жизнь, в которой тебе нет места.
— А я... я смогу хоть иногда узнавать, как у них там дела? Из твоего мира? — он указал подбородком в сторону серебристого тумана.
— Нет, — твердо ответила гостья. — Вернуться сюда или наблюдать за этим миром ты не сможешь. Выбор всегда делается только один раз.
Доброслав снова погрузился в тяжелое раздумье.
Он смотрел на замершую внизу реку, на закатные лучи, застывшие в прохладном воздухе. Вся его жизнь снова пронеслась перед ним — не как яркий кинофильм, а как длинная, пыльная и бесконечная дорога, на которой он подбирал каждого упавшего, чинил каждую сломанную телегу, отдавая свой последний хлеб тем, кто даже не оборачивался, чтобы сказать элементарное «спасибо».
«А ведь и правда... — подумал он, ощущая привкус горечи. — Зачем все это было? Зачем я мучил себя?»
Но тут же, в самой глубине его усталой души, вспыхнуло что-то совсем другое. Не обида. Не упрямая гордость. А нечто очень простое, чистое и почти забытое.
— Но кто же им поможет, если что-нибудь случится? — тихо, но отчетливо произнес он, поднимая глаза на загадочную гостью. — Пусть им все равно на мою жизнь... но мне-то не все равно на них?
Девушка молчала, внимательно и глубоко всматриваясь в его лицо.
— Разве не было в моей жизни случаев, когда я просто так помогал абсолютно чужим людям? — продолжал Доброслав, и его голос становился всё тверже и увереннее. — Вот старой бабке Марфе прошлой осенью дров наколол на всю зиму — она же плакала от радости, обнимала меня своими руками, и это было искренне. Мальчишке соседскому, сироте, старый велик из металлолома собрал — он потом целое лето счастливый по улице гонял, смеялся... Я, может, и сам далеко не идеал. Злился иногда, ссорился с близкими, мог наговорить лишнего в сердцах, за что мне потом долгие годы было стыдно... Но я абсолютно уверен: есть на свете люди, которые вспоминают обо мне с теплотой. И на моем пути еще вполне могли бы повстречаться такие люди! Я не могу их предать.
Он перевел дыхание и посмотрел в глаза девушки: — Если я уйду сейчас, испугавшись