Случай Кузьмы Алтынова, купца-колдуна - Алла Белолипецкая

Двухцветный дым пошёл рябью, и купцу-колдуну почудилось на миг: по лицу призрака, вызванного из мира теней, катятся слёзы. Это было бы совсем некстати — время-то уходило! Но — когда зазвучал мужской голос, в нём и намёка не ощущалось на плаксивость. Как, впрочем, отсутствовало в нём и сходство с голосом Юрия Свистунова — хотя, когда зазвучала речь, у того зашевелились губы. Кузьма Петрович видел это и сквозь дымовую завесу.

— В меня выстрелил, — проговорил человек, убиенный двадцать пять лет назад, — тот, кого я считал благодетелем нашего семейства.

Он назвал имя — всего одно. И в тот же миг подвал содрогнулся — сильнее, чем в прошлый раз. С потолка посыпалась известь, перемешанная с пылью. Зазвенели абажуры масляных ламп. Послышался костяной перестук из запертого сундука, и с крышки его соскользнул на пол коробок фосфорных спичек. А Свистунов-старший между тем прибавил.

— Почему он решил убить меня — того я не ведаю. И умоляю меня отпустить! Иначе…

Кузьма Петрович не стал дожидаться, пока он договорит. Чего доброго, от нового сотрясения пола весь подвал мог бы обвалиться! И купец-колдун одним движением захлопнул гримуар, что лежал перед ним на пюпитре.

Облако дыма, висевшее в воздухе, тотчас утратило контуры человеческой фигуры — остались только туманные завихрения. Они были почти прозрачны, и Кузьма Петрович увидел: глаза Юрия Андреевича Свистунова закрылись, он покачнулся — и наверняка упал бы, если бы купец-колдун не подхватил его за подмышки и не усадил на крышку дубового сундука. После этого господина Свистунова начало трясти, как в вагоне на Николаевской железной дороге. И Кузьма Алтынов едва успел забрать у него карсельскую лампу — не то разбиться бы ей вдребезги о каменный пол задымлённого подвала.

Часом позже, в кабинете купца первой гильдии, Юрий Андреевич двумя руками держал стакан с водой, куда Кузьма Петрович щедро добавил ландышево-валериановых капель. Повязку на левой руке господина Свистунова пятнала кровь, но рана явно уже закрылась: с шёлка не падали красные капли на письменный стол, возле которого сидел — бледный, подавленный — главный бенефициар недавнего эксперимента.

— Я ничего не помню о том, что произошло. — Юрий Свистунов сделал несколько маленьких глотков, и слышно было, как ударялись при этом о край стакана его зубы. — А вы даже не желаете сказать мне, каков был результат!..

Кузьма Петрович вздохнул и через стол глянул на своего собеседника: с сочувствием, но и с лёгким раздражением, как взрослые смотрят на чересчур любопытного и докучливого ребенка.

— Я уже сказал вам: имя убийцы вашего отца мне теперь известно. И пока что с вас этого довольно. Вот, возьмите. — Он достал из верхнего ящика стола и протянул Юрию Андреевичу металлически звякнувшую связку ключей на большом кольце. — У меня есть охотничий дом в двух верстах от Живогорска, и сам я там почти не бываю — не люблю губить зверей. Но дом поддерживается в порядке. Нужно только снять чехлы с мебели, вымести пыль и затопить печь. Утром пошлите туда кого-нибудь из прислуги! Распутица пока не наступила, так что проехать по лесу труда не составит. И к завтрашнему дню вы сможете принимать там гостей. Туда вы и привезёте господ охотников к полудню девятнадцатого октября. Не волнуйтесь: я тоже туда прибуду. И даже вперёд всех вас. Но вы до поры не называйте моё имя прибывшим господам. Представите меня им, когда я войду в дом. А до завтрашнего дня мне надобно будет оставаться в Живогорске. Я собираюсь отослать несколько телеграмм и дождаться ответа на них.

Господин Свистунов ключи взял, однако на Кузьму Петровича глянул с видимым укором:

— Но почему вы не хотите сейчас мне открыть, кто убил моего отца?

— Испытываю сомнения в ваших актёрских способностях. Вы можете неосторожным словом или жестом выдать свою осведомлённость, а мне нужно, чтобы все эти люди пребывали относительно неё в неведении. Иначе мой план рухнет, и наказания преступник не понесёт. Те сведения, которые мы нынче ночью получили, ни один суд к рассмотрению не примет. А если я буду настаивать, меня объявят свидетелем non compos mentis[1]. Да-да, не смотрите на меня с таким изумлением: я в своё время получил юридическое образование. И потому я могу вам ещё на одно обстоятельство указать: срок давности по делу об убийстве вашего батюшки истёк десять лет назад. Так что — нам придётся изощриться, чтобы убийца не вышел сухим из воды.

Господин Свистунов только поморщился: изощряться он, похоже, не очень сильно хотел. А Кузьма Петрович прибавил:

— Ну а теперь — самое главное. Слушайте, что вам нужно будет соблюсти, когда вы в охотничьем доме окажетесь. Прежде всего, ни под каким видом не отправляйтесь с этими господами в лес. Даже за порог с ними не выходите! Ну, и ещё кое-что...

— Что же это вы, господа — охотиться собрались, а собак с собою не привезли? — Кузьма Петрович окинул весёлым взглядом тех, кто собрался в столовой его охотничьего дома.

Юрий Андреевич сидел бледный, положив ладони на скатерть перед собой. Впрочем, пальцы его не дрожали. И о нечестивом обряде, который купец Алтынов провел по его просьбе, напоминала только белая повязка на левой руке господина Свистунова. Он расположился во главе стола, на месте хозяина — как ему и велел Кузьма Петрович. И купца первой гильдии он всем представил как владельца охотничьего дома, в который тот счастлив был пригласить столь достоуважаемых гостей. «Почёл сие за честь», — прибавил сам Кузьма Петрович, когда господин Свистунов его отрекомендовал. После чего купец первой гильдии уселся у противоположного торца стола: на месте менее почётном, чем у Юрия Андреевича — подле двери.

А по длинным сторонам обеденного стола сидели те самые господа, которые двадцать пять лет назад охотились вместе с Андреем Свистуновым. Справа от купца первой гильдии расположились два высокопоставленных чиновника, состоявших при московском генерал-губернаторе князе Долгорукове: Николай Константинович Внуков и Сергей Степанович Заборовский. Оба выглядели на диво свежими и розовощёкими, хоть им наверняка было хорошо за пятьдесят. Как видно, много времени проводили на свежем воздухе.

Слева же от Кузьмы Петровича восседали господа, прибывшие из Санкт-Петербурга: Фёдор Игнатьевич Чертков,