Сплаттерлендс: Пробуждение революции сплаттерпанка - Майкл Лаймо
Я никогда не был материалистом. Я хотел лишь того, что желает любой нормальный, вменяемый человек: теплый дом, сытную еду и, если не настоящую радость от воплощения мечты, то хотя бы иллюзию умеренного счастья.
Ради этого я устроился в больницу, помогать людям. Да, знаю, благородно - я был так наивен когда-то. Я пошел работать санитаром в оживленное отделение скорой помощи, думая, что, может, начну учиться на медбрата. Глупо, но я рассказал женщине, что наняла меня, что люблю писать, что работаю над романом, опубликовал несколько рассказов в напыщенном журнале местного колледжа. Что мечтаю купить дом. Маленький, ничего особенного. Это было на пике ипотечного бума, когда хищные кредиторы раздавали займы направо и налево, даже кошкам и собакам.
Она была жирной кошкой - и в финансовом смысле, потому что больница и ее продажный профсоюз хорошо ее обеспечивали, и в физическом - ее зад состоял из четырех щек вместо двух. Не раз, пока мое положение ухудшалось, я представлял, как засовываю взрывчатку ей в штаны и разношу этот гигантский диван на куски. Или засовываю дробовик туда, где никогда не светит солнце, и разношу эту тварь в клочья.
В итоге ее конец был куда тише, но не менее эффективен.
* * *
Осужденный на ночи под лестницей, я мечтал убить ее. Разграбить ее дом, как она, в каком-то смысле, лишила меня моих скромных пожитков.
Вот как это было:
Я купил домик, начал учиться на медбрата, но быстро понял, что выбрал не ту профессию для человека, который скоро возненавидел людей. О да, ненависть, хотя поначалу я людей не ненавидел. Когда пациенты, которым ты стремишься помочь, царапают тебя, плюются, кашляют в лицо и оскверняют твои усилия, отношение к человечеству стремительно омрачается, погружаясь в тень.
Я подхватил грипп. Через два месяца - пневмонию. Пневмония перешла в бронхит. Бронхит - в астму. За полгода я набрал больше больничных, чем за всю жизнь до того, включая корь и ветрянку в детстве. Эта жирная тварь обрушилась на меня и, что иронично, отстранила без оплаты на неделю - странное наказание за пропущенные смены. У меня была справка от врача - из нашей же скорой. Я явно подхватил заразу на работе. Не то чтобы я в свободное время искал, где бы меня избили пьяные бродяги по пятницам или где бы на меня покашляла какая-нибудь дура с пневмонией, не удосужившаяся прикрыть свой уродливый рот.
Я знаю, почему она меня уволила. Потому что вместо перекуров с цепными курильщиками у входа для скорых я сидел в комнате отдыха и писал в дневнике. У меня было что-то еще, кроме работы, что, хоть и не озвучивалось, было запрещено. Работа была единственной жизнью этой жирной твари. Она была к ней приговорена. Я был чужаком, всегда им буду. Квадратный колышек среди круглых дыр. Особенно одной, весьма круглой.
- Еще один больничный за следующие полгода, и вы уволены, - сказала она из-за своего стола в грязной дыре, что она называла "кабинетом", где процветал ее потный запах.
Она была вооружена папкой с бумагами и распечатками на столе. Эта тварь обожала технологии, но, когда дело доходило до причинения боли, она любила бумажный след и старые добрые жалобы и отчеты в трех экземплярах.
- Хорошо, - ответил я, сдерживая ярость.
- Подпишите.
Я подписал, не вчитываясь. Соглашение об увольнении, как она не упомянула, касалось также любых опозданий на смену.
Через месяц я вышел из дома и обнаружил, что у машины спущено колесо. Я заплатил за такси, вошел через служебный вход и тут же был выведен обратно.
Я подал на пособие по безработице. Эта жирная тварь оспаривала меня в арбитраже и победила, заявив, что я был никудышным и ленивым работником. Без денег и с плавающей ставкой по ипотеке я потерял дом. Машина сломалась. Я часто думал о том спущенном колесе и гадал, не приложила ли она к этому руку, запустив тем самым все, что последовало.
Бездомный, без места, куда пойти. Я отказался просить милостыню у дальних родственников. Они могли бы помочь, но злорадствовали бы над моим несчастьем. И я скатился в трещины общества, в мир благотворительных столовых, бесплатных клиник и теней.
Я поселился под лестницей библиотеки и боролся за каждый вдох, напуганный, но и лишенный последнего хромосома так называемой цивилизованной жизни. Моя астма однажды ночью стала настолько тяжелой, что я перестал дышать. Фактически умер. Но затем я вдохнул, вернувшись с края бездны, и после этого дышал свободно.
И в те морозные недели, что казались месяцами, я планировал месть.
* * *
Я подстригся, надел вязаную шапку и отрастил усы - если их можно так назвать. Под слоями одежды даже я себя не узнавал.
Место, где курили медсестры, было за углом от входа для скорых. Камеры, конечно, были - одна смотрела прямо на курильщиков. Я знал местность, потому что работал там, знал детали, шаблоны, расписания, включая ежедневную рутину этой черносердечной твари.
Я купил старый зонт в местном благотворительном магазине, где приобрел большую часть своего нового гардероба. Но под лестницей библиотеки, в холоде - в проклятом холоде - я его усовершенствовал. Зонт был черный. Я добавил яркие желтые полосы лентой, чтобы его нельзя было со мной связать. А еще заменил хлипкую полую ручку на нечто более прочное.
В очередную холодную ночь я побрел в больницу, зная время - так хорошо зная - и ее привычный график. Улицу окаймляли можжевельники. Вход для скорых был пуст, но парковка выглядела умеренно заполненной, что было мне на руку, потому что курильщики выходили бы не парами или тройками, а поодиночке. Мне нужна была одна, правильная. Я ждал в кустах.
И, как по расписанию, эта тварь вывалилась, с сумкой через плечо. Она достала сигареты, зажгла одну и втянула еще больше яда в свое уродливое, токсичное нутро.
Впервые за долгое время я улыбнулся.
Я покинул укрытие и направился к входу для скорых. Было темно, но я знал, что меня засекут камеры, кроме одной, важной. Проходя под ней, я потянулся и, используя крюк зонта, дернул провод, подающий изображение охране. Камера задралась вверх.
- Эй, ты, - сказала тварь.
Я потянул