Подменыш - Ольга Юрьевна Богатикова
— Что за выродка ты мне принесла, Марья? — кричит ей мама. — Забирай его обратно, а мне верни мою настоящую дочь!
— Это и есть твоя настоящая дочь, — спокойно отвечает бабушка. — Теперь она такая.
— Такая?! Ты понятия не имеешь, какая она! Она страшная! Жуткая! Непонятная! Ее глазами на меня смотрит сама преисподняя! Это существо не может быть моим ребенком!
— Тем не менее этот ребенок твой, — так же спокойно повторяет старушка. — Да, Матрена действительно изменилась. А чего ты хотела, Люба? Она две недели провела среди жителей Нави. Тот, кто побывал за границей нашего мира, прежним уже не будет. Мы сделали большое сложное дело — спасли ее душу. Да теперь на ней стоит навья печать. Мир нечисти для нее так же реален, как наш. Уже сейчас она видит и знает то, что никогда не увидим и не узнаем мы. Из Матрены вырастет сильная, умелая ведьма. Навь и Явь сами откроют ей свои секреты. Эту девочку ждет великое будущее, Люба. Поверь, ты еще будешь ею гордиться.
— Гордиться? — На лице матери появляется отвращение. — Значит так, Марья. Если тебе нравится этот подменыш, забирай его себе. Воспитывай из него ведьму, гордись его успехами, делай что хочешь. Я к нему больше не подойду. Я его боюсь и жить рядом с ним не желаю!
— Ты с ума сошла, Люба? — Голос старушки холоден как лед. — Матрена — твоя дочь! Твоя! Как можешь ты так гадко о ней говорить? А забирать ее к себе я не стану. Ты ее родила, ты ее и воспитывай.
— Хорошо. — Голос матери тоже становится ледяным. — Тогда я отдам ее в приют. Я еще молода. У меня еще будут дети — обычные, нормальные дети с нормальными глазами и без всяких там колдовских печатей…
Я тряхнула головой, отгоняя от себя видение.
Говорят, с возрастом детские воспоминания у людей стираются. Остаются отдельные эпизоды, и не понятно, реальны они или нет. Я же на сто процентов уверена: разговор матери и деревенской ведьмы был на самом деле.
Я знаю это наверняка, потому что моя память сохранила еще один интересный эпизод.
…Я сижу на чьих-то коленях. Большая мягкая рука ласково прижимает меня к чьему-то теплому телу, а другая заботливо кормит чем-то сладким и вкусным. Вокруг стоит толпа — много веселых улыбающихся людей. Их лица кажутся размытыми. Единственное, что я вижу ясно и четко, — это глаза. Множество зеленых и черных глаз окружает меня со всех сторон.
— Какая она маленькая!
— Какая хорошенькая!
— Так бы зацеловала ее с ног до головы!
— Корми ее лучше, Малаша! Пусть станет большой и красивой.
Мою макушку нежно целуют чьи-то губы.
Внезапно толпа исчезает. Меня обдувает горячим воздухом, а перед лицом появляются еще одни глаза — большие, желтые, с длинным кошачьим зрачком. Тот, у кого я сижу на коленях, крепче прижимает меня к себе.
— Хороша, — негромко произносит мелодичный мужской голос. Он звучит так холодно, что мне становится зябко. — Но слишком уж мала. Когда за ней придут, вернешь ее родителям.
По мягкой руке проходит волна дрожи.
— Но господин…
— Ты слышала меня, Малаша? Ребенка надо отдать.
— Но я… Как же…
— Не переживай. — В холодном голосе слышится усмешка. — Скоро она вернется к нам сама…
Я снова тряхнула головой.
— …она и правда умнее Маньки оказалась, — вновь донесся до меня голос бабы Паши. — А уж как людей пугала — страсть. Идет, к примеру, Иван Николаевич от Кабарихи, несет в кармане пол-литру, а Матрена ему говорит: «Вылей, дядь Вань, свое пойло. Ты от него сначала ослепнешь, а потом помрешь». Иван Николаевич, конечно, заругается, но пол-литру выльет. Потому что Усовой перечить себе дороже. Ни разу она в таких делах не ошибалась. Или, например, начнет Егоровна жаловаться, что у нее голова болит и давление скачет, а Матрена ей травяной отвар поднесет, какие-то слова над ним пошепчет, и у Егоровны боль как рукой снимет.
— Разве это плохо? — удивился Матвей. — Девушка вам помогает, а вы ее ругаете. Еще и обзываете по-всякому.
— Так-то Матрена, конечно, молодец. А ругаем мы ее, потому что боимся. Тут уж волей-неволей задумаешься: что будет, если она милость сменит на гнев? Представляешь, Матюша, какую страшную гадость может учинить эта ведьма?
Если б да кабы, да во рту росли грибы…
Я поморщилась и вышла из-за сарая на дорожку.
— Добрый вечер, соседи.
Матвей при виде меня улыбнулся, Прасковья Петровна вздрогнула.
— Здравствуй, Матренушка, — нарочито ласково сказала она. — Куда это ты собралась на ночь глядя?
— В баню. Я сегодня полдня наводила в доме чистоту и теперь грязная, как кикимора.
— Так ведь на дворе вечер, Матрена, — удивилась соседка. — Какая может быть баня? Ты ее до полуночи топить будешь.
Я пожала плечами.
— После полуночи в баню ходить нельзя, — заметила баба Паша. — Обдериха осердится. Полночь — это их с банником время.
— Вы правда считаете, что мне стоит этого бояться? — усмехнулась я.
Соседка бросила на Матвея выразительный взгляд.
— Что ж. Беседуйте, не буду вам мешать. — Я улыбнулась и пошла дальше.
— Легкого тебе пара, Матренушка, — едва слышно пробормотала мне вслед Прасковья Петровна.
* * *До бани я добралась в сумерках. К этому времени небо окрасилось в синий цвет, все вокруг поблекло и потемнело, зато в лесу во все горло распевали птицы.
В старом колодце, расположенном за деревенской околицей, я набрала воды, достала из кармана электрический фонарик. В бревенчатом домике не было электричества, и мне не хотелось налететь в темноте на лавку или удариться головой о дверной косяк.
В бане оказалось тихо, холодно и пыльно. Прасковья Петровна была права —
Ознакомительная версия. Доступно 15 из 77 стр.