Фрейлина. Путь домой - Тамара Шатохина

Я трогала его волосы, стараясь делать это осторожно, тихо шептала что-то, боясь разбудить и поражалась внезапному озарению… Вполне возможно, что это он — Константин Николаевич Романов и был причиной того, чтотам моя личная жизнь не сложилась.

Потому что нельзя принимать для себя, как эталон или мерило, мужской образ из позапрошлого столетия.

На те же грабли наступила в свое время Цветаева, влюбившись в портрет Тучкова-четвертого, но сумела разделить для себя мечту и жизнь. Я же очаровалась не так внешностью, как внутренней сутью мужчины, похоже даже не подозревая об этом.

И сделала это напрасно.

Нельзя читать чужие письма. Нельзя настолько погружаться в чужие эмоции и по многу раз, мечтательно прикрыв глаза, мысленно повторять это восторженно-мальчишеское… потрясенно-радостно звучащее между строк — «я влюблен по уши!» И с настырным, почти болезненным интересом вглядываться потом в юношеское лицо на парадном портрете — нельзя!

Нельзя сокрушаться его преображению на следующем из них — пышным бакенбардам… просто ужасным на молодом лице. Нельзя любоваться солидным уже мужчиной, пожившим… и делать вывод, что с возрастом он стал только интереснее. Здесь пышные баки шли ему, вполне. И жалеть его изломанную жизнь было нельзя. О том, что мог, но так и не совершил в ней — нельзя было сожалеть.

А потом он произнес те самые слова для меня — «я влюблен в вас по уши!» И с тем самым выражением, что я услышала когда-то между строк.

И будто ментальный удар… романтика момента тогда сбивала с ног! Атмосферный антураж и чарующая прелесть ситуации не оставили мне и шанса.

А еще золотые эполеты… военный мундир.

Он всегда действовал на женщин магическим образом. Профессия военных — умение защищать, а это одно из главных качеств настоящего мужчины. Военный мундир это веками запечатляемый на женской подкорке сигнал: здесь твой щит от всех бед этого мира. Тут безопасность, опора, крепость и спасение для тебя и ваших будущих детей. Может и не всегда это оправдано, и даже наверняка, но воспринимается почти безусловно.

А потом случился наш первый поцелуй и первая близость.

Я смогла отказаться от продолжения, хватило ума и силы духа сделать свой выбор. И это было разумно, только это и было правильно. Я успешно давила в себе тоску, замещая ее чувствами к своему ребенку, старалась не думать, пыталась забыть. И у меня почти получилось. Даже сомневалась — так ли сильно любила?

А теперь — это. И даже если что-то там ушло, то сейчас я влюблялась заново.

Нельзя было остаться равнодушной к настолько высокой нравственности и духовной чистоте. «Низменное это во мне»... да слов нет! Может я вижу мир как-то иначе? Но то наше с ним было не о распущенности, а о жадности жить. А еще я сразу уловила в нем какой-то внутренний надлом, почти отчаянье. Или что-то другое, но тоже очень неправильное, то, что нужно срочно обезвредить и устранить. И ожидаемо мигом возникла нормальная женская потребность — пожалеть, успокоить, любить.

Я усмехнулась, вставая с края кровати.

Конечно, получилось у него не слишком обходительно и политесно. Далековато от понятия «деликатность» или даже «пристойность». Да и хрен бы с ними — пристойностями, когда тебя так хотят — до почерневших глаз и голодного волчьего взгляда. До сорванной напрочь крыши.

Он застал меня врасплох. Порыв ему навстречу случился… протест сформироваться не успел.

Потрясенно приоткрыв рот от пронизывающего ощущения, я покорно прикрыла глаза, рассыпаясь внутри на сотни тысяч удовольствий. И то ли обреченно, то ли с облегчением понимая, что трепыхаться поздно — уже случилось и происходит. Смирилась и приняла, отсекая сознание от окружающего мира и полностью сосредотачиваясь на своем удовольствии.

А потом я смотрела на него спящего и вообще черт знает что чувствовала. Одни только перчатки на его руках чего стоили. Хоть плачь, хоть смейся — меня только что бесцеремонно рardonnez-moi… отымели в белых перчатках и "не снимая ботфорт". Классика.

И это было незабываемо — расплывалось мое лицо в улыбке, потому что вряд ли такое повторится. Порыв, момент — вся прелесть в нем. И в измотанном то ли дорогой, то ли воздержанием, то ли жизненными коллизиями мужчине.

Понимая, что продолжаю и никогда не переставала любить его, я помнила сейчас и то, что, по сути, ничего меж нами не изменилось. Просто еще один кусочек счастья, еще один порыв, еще один момент. Я была готова к этому тогда и сейчас тоже решила ничего не менять.

Выяснять отношения и свой статус, планировать что-то совместное дальше завтрашнего дня точно не стоило. Я согласна была оставаться тайной любовью этого мужчины. Любовницей при жене — нет, но его женитьба еще где-то там… в далеком будущем.

Сейчас случился порыв… бывает. Но как быть дальше? Я не знала.

В той своей жизни без вопросов оставила бы Костю у себя, накормила, отлюбила, проводила бы потом, собрав в дорогу — все, как положено. Но здесь? Я решила инициативу не проявлять, предоставив действовать ему.

Проснувшись через пару часов, мой гость не выказал смущения или неловкости — похоже уже способен был контролировать свои действия и эмоции. Крепко поцеловав меня тайком, потянул носом и широко улыбнулся.

— Яблоки… и опять ты пахнешь яблоками.

Я улыбалась в ответ, пожимая плечами — допустим, не совсем и я. В доме целая корзина их, она и благоухает.

Извинившись за то, что вынужден отлучиться на время — его ожидал то ли сослуживец, то ли попутчик, Костя ушел. А я еще постояла, глядя ему вслед и чувствуя себя странно донельзя. Сон… не сон...

Где-то через час он вернулся, но тянуть меня в дом больше не стал. Мы чинно поужинали во дворе, как когда-то с Отто. Я все еще была немного не в себе… или пускай — слегка растеряна. Поэтому много говорила, задавала вопросы… а он подробно отвечал, не отводя упорного, пристального взгляда и ужасно смущая меня им. Я излишне суетилась, наверное... ерзала на стуле и густо розовела. Непонятно было — что теперь, когда опять и как вообще? А я бы не отказалась повторить и больше того — хотела этого.

Даша угрюмо молчала, занимаясь ребенком, хотя перед этим я подробно объяснила ей что к чему — она сама давно уже должна