Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

Ей претило быть его прислугой, но в этот раз разумнее было уступить. Возможно, следовало бы взглянуть на всё это прагматичнее и без лишней драматичности. Да и если подойти к делу с цинизмом, бутылкой больше или меньше – уже не играло никакой роли.

Если бы она уступила сейчас, он остался бы доволен и ей больше не пришлось бы опасаться его побоев. Она сходила бы за покупками, он получил бы свой шнапс, а она могла бы спокойно работать до глубокой ночи. Именно этот путь она и избрала бы.

Однако в одном она должна была настоять:

– Ладно, Пауль, – как можно спокойнее ответила она, – но тогда дашь мне денег из своей шкатулки. То, что ты мне даёшь на ведение хозяйства, для этого не предназначено.

– Мне наплевать! – прошипел он. – Всё это мои деньги! Всё моё! Всё принадлежит мне! И ты тоже. Ты моя жена!

Он вцепился ей в плечи, притягивая к себе. Софи попыталась отстраниться, но его хватка была железной – безжалостной, словно он зажал её в тисках.

– Ты делаешь мне больно! – вскрикнула она.

– Так и надо, раз не слушаешься! – Он рванул её к себе, и его отвратительное дыхание отравило ей воздух.

– Я же иду, – задыхаясь, проговорила она. – Но я не могу тратить деньги, которые ты выдал мне на дом, на твой шнапс!

– Нет, можешь… – Его голос опустился до угрожающей глубины, от которой у неё побежали мурашки. По опыту она знала: оставалось совсем немного, прежде чем он ударит. Зачем он заставлял взять деньги, оставленные на еду? Его шкатулка лежала в запертом ночном шкафчике у кровати, и, вероятно, ему просто не хотелось лишний раз подниматься по лестнице.

– Я могу принести твою шкатулку, – предложила она.

– Нет! Не смей! – Он буквально выплюнул слова ей в лицо, и брызги слюны, острые как иглы, впились в её щёку. Она дёрнулась назад. Она не понимала, почему ей нельзя принести шкатулку. У неё был свой замок, ключ от которого он всегда носил при себе, так что он мог не бояться, что она тайком возьмёт оттуда деньги. Или, может, он уже швырнул шкатулку на пол – в ярости оттого, что там ничего не осталось? Её обдало жаром. «Не подавай виду», – строго напомнила она себе.

– Почему нет? – спросила она, всё ещё надеясь, что он не подтвердит её худшие подозрения.

– Потому что там ничего нет! – выкрикнул он, швыряя правду ей в лицо. – Ничего! Ни-че-го! Ни-че-го!

Это прозвучало как удар. Осознание было почти так же болезненно, как его кулаки. Это «ничего», это яростное повторение – вызвало в ней панику.

– Ничего? – переспросила она, задыхаясь, отказываясь верить.

Это взбесило его ещё больше.

– Да, ничего! Совсем ничего! И мне нечего пить! Так что шевелись!

Она застыла как вкопанная.

– Ну что ты встала?! – Он отшвырнул её с такой силой, будто выплёскивал ведро помоев, и она, пошатываясь, полетела к двери.

Софи едва успела выставить руки вперёд, прежде чем врезаться головой в косяк, и молниеносно обернулась к Паулю – боялась, что он уже занёс кулаки. Но он стоял на месте и зловеще смотрел на неё. Её дыхание участилось, сердце болезненно колотилось в груди. Пауль медленно сделал два шага в её сторону.

– Если не уйдёшь сейчас же, я убью тебя. Слышишь? Убью, – прошептал он с тихой угрозой.

Тогда она бросилась бежать. Без денег, но сохранив достаточно присутствия духа, чтобы на лету сорвать с вешалки пальто, прежде чем выскочить за дверь. На ботинки времени не осталось.

В войлочных туфлях она бежала по заснеженной Домгассе, свернула за угол на Шулерштрассе, но даже на следующем перекрёстке расстояние до дома казалось ей недостаточным. Ей чудилось, что муж гонится за ней, хотя разум твердил, что он на это не способен. Только на Вольцайле она остановилась, запыхавшись, и оглянулась. Перед ней стоял дом, где несколькими годами ранее открылась первая в городе баня – предмет бесконечных пересудов среди венцев. Неподалёку виднелась аптека «У римского императора» с тремя высокими арочными окнами. Хотя она была в знакомом месте, чувствовала себя потерянной и чужой. Что делать теперь?

Даже если бы она захотела, без денег она не могла купить мужу шнапс, а без шнапса не могла вернуться домой. Однако ей нужно было срочно попасть в мастерскую. Нельзя было допустить, чтобы скрипка Паганини не была готова к завтрашнему выступлению безупречной в своей звучности.

Была и вторая, даже более мучительная забота: ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы дети остались наедине с отцом, пока он не успокоится шнапсом. Нужно было добраться до Пратера и предупредить их.

«Мачакерхоф». С трудом выговорил Никколо Паганини это слово, прочитанное им на вывеске, что красовалась на жёлтом фасаде трёхэтажного дома. Оно было начертано над арочными воротами, выше которых виднелся изящный балкон.

Ещё вчера он хотел рассмотреть этот дом поближе, но Антония, опасаясь любопытных взглядов толпы, что неотступно следовала за ними по городу, настояла на возвращении в их квартиру в Траттнерхофе – всего в переулке отсюда.

– Что значит «Мачакерхоф»? – спросил он по-итальянски.

В отличие от жены, он, готовясь к пребыванию в Вене, прилежно штудировал учебник немецкого языка, ибо впереди его ждало концертное турне по Германии. Антония же быстро оставила эти попытки – грамматика казалась ей слишком сложной, да и сам язык был ей не по душе, как, впрочем, и многое другое.

– Откуда мне знать? – раздражённо ответила она. – Это просто название трактира, по фамилии хозяев.

– Но на табличке у ворот написано: «Вильгельм Майенхёфер».

– Боже мой, ну значит, так звали семью, что основала этот трактир! А теперь пойдём. Andiamo, subito![14]

– Aspetta, aspetta[15], – успокоил он её. – Подожди немного, Антония.

Паганини неудержимо влекло к этому дому – словно магнитом. Он был не похож на прочие здания вокруг, но отнюдь не менее прекрасен. Зажатый меж двух высоких серых строений, он казался лишённым крыши, хотя на самом деле был просто плосковерхим. Но это не умаляло его прелести – напротив, искусные украшения фасада придавали ему особое очарование. Необыкновенная красота, радующая взор, – но его супруга оставалась слепа к диковинкам