Серая мышка для герцога - Мария Шарикова

После чая Люси предложила прогуляться по саду. Весенний воздух был свеж, но не холоден, и солнце, клонящееся к закату, золотило молодые листья на деревьях. Они вышли вчетвером, и Люси, взяв Райна под руку, увлекла его вперёд, к дальней аллее, оставив Эшли и Виктора идти позади.

— Вы сегодня молчаливы, — заметил Виктор, когда они остались одни.

— Я размышляю, — ответила она, не глядя на него.

— О чём?

— О том, что чувствую, — призналась она, и её голос дрогнул. — И о том, что должна чувствовать.

Он не ответил. Они шли по дорожке, усыпанной гравием, и расстояние между ними было таким маленьким, что Эшли чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание.

— Вы говорили, что эти уроки помогут мне привлечь внимание лорда Эштона, — начала она, всё ещё не глядя на него. — Сегодня он находился рядом. Он разговаривал со мной. И я…

— И вы? — переспросил он, и в его голосе зазвучало напряжение.

— Я ничего не чувствовала, — выдохнула Эшли. — Он красив, он остроумен, он… Он тот, о ком я мечтала годами. Но когда он смотрит на меня, я не чувствую ничего. А когда смотрите вы…

Она замолчала, испугавшись собственной откровенности.

— Когда смотрю я? — спросил он, и его голос стал совсем тихим.

Эшли остановилась. Повернулась к нему. В саду, в сумерках, вдали от любопытных глаз, она вдруг почувствовала себя свободной. Свободной от приличий, от страха, от того, что должна чувствовать.

— Когда смотрите вы, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, — я чувствую, что горю. Что внутри меня что-то загорается, что-то, чему я не знаю названия. И я боюсь этого, Виктор. Я боюсь, потому что не понимаю, что это.

Он смотрел на неё долго, очень долго, и в его голубых глазах отражался последний свет уходящего дня. — Это называется желанием, Эшли, — сказал он наконец, и его голос был таким же тихим, как её. — И страхом. И ещё сотней имён, которые вы узнаете, если позволите себе не бояться.

— А вы? — спросила она, делая шаг к нему. — Вы боитесь?

— Больше, чем вы можете себе представить, — ответил он, и в его голосе не было игры.

Она подняла руку и коснулась его лица. Пальцы её скользнули по щеке, по шраму над бровью, по губам, которые она уже целовала однажды. Он замер, не дыша, и в его глазах она увидела то, что заставило её сердце биться ещё быстрее. Предел, за которым он не мог переступить, но который она могла переступить сама.

— Научите меня не бояться, — прошептала она и сама потянулась к его губам.

Это было безумие. Она знала это. Но в этот миг безумие казалось ей единственно правильным выбором.

Виктор почувствовал её пальцы на своей щеке за мгновение до того, как её губы коснулись его губ. Это прикосновение было лёгким, почти невесомым. Робкое, неумелое прикосновение девушки, которая никогда никого не целовала по собственной воле. Но для Виктора оно стало ударом, от которого мир вокруг рассыпался на тысячи осколков, перестали существовать время и пространство, и осталась только она.

Он замер, не в силах пошевелиться, не в силах дышать, боясь, что любое движение разрушит это хрупкое, невозможное чудо. Она целовала его. Эшли Фэрроу, девушка, которую он любил пять долгих, мучительных лет, сама тянулась к нему, сама касалась его губ своими. Это было безумие. Это было то, о чём он не смел даже мечтать в самых смелых своих фантазиях.

Её губы были мягкими, чуть дрожащими от волнения, и пахли чаем с бергамотом и чем-то сладким — возможно, тем печеньем, которое подавала Люси. Она целовала неумело, но с той трогательной неловкостью, которая бывает только у тех, кто никогда не делал этого прежде. И этот её страх, смешанный с отчаянной, почти безрассудной смелостью, ударил ему прямо в сердце, сломав последние преграды, которые он так долго возводил вокруг своих чувств.

Виктор не помнил, как его руки оказались на её талии. Не помнил, как притянул её ближе, как углубил поцелуй, отвечая на её робость жаром, который копил годами. Он целовал её так, как мечтал все эти бессонные ночи, когда лежал без сна, глядя в потолок, и представлял, каково это — прикоснуться к ней, почувнить её дыхание на своей коже, услышать, как она шепчет его имя.

Эшли ответила на его поцелуй. Сначала неуверенно, потом смелее, и этот ответ, этот тихий, почти беззвучный вздох, сорвавшийся с её губ, заставил его потерять остатки самообладания.

— Эшли, — прошептал он, не размыкая губ, и это имя, такое короткое, такое родное, обожгло его горло.

Виктор отступил на шаг, увлекая Эшли за собой, пока её спина не коснулась шершавой коры старого дуба, росшего у края аллеи. Дерево скрывало их от остальных. Широкий ствол, густые ветви, ещё голые после зимы, но уже набухшие первыми почками. Здесь, в этом укрытии, они были одни. Весь мир — Люси, Райн, слуги — перестал существовать.

Виктор прижался к Эшли всем телом, чувствуя, как её грудь вздымается под его ладонями, как её сердце бьётся где-то рядом, как её пальцы скользят в его волосы, путаются в них, сжимаются в кулаки. Он целовал её губы, её подбородок, её шею и туда, где билась жилка, тонкая и горячая, как расплавленный металл. Он слышал её дыхание. Прерывистое, сбитое, полное того же желания, которое разрывало его на части.

— Виктор, — выдохнула Эшли, и этот звук — её голос, произносящий его имя, — прозвучал так, как он слышал его только в своих снах.

Он прижался губами к её шее, чувствуя, как она вздрагивает от этого прикосновения, как её пальцы сильнее сжимают его волосы. Его рука скользнула ниже, по её талии, по бедру, обтянутому тонкой тканью платья, и он почувствовал, как она напряглась. Не от страха, а от того же самого жара, который разливался по его телу, заставляя забыть обо всём на свете.

Виктор хотел большего. Он хотел целовать её плечи, её грудь, хотел слышать, как она зовёт его, хотел забыться в ней, потеряться, уничтожить расстояние, которое разделяло их все эти годы. Желание, дикое и необузданное, пульсировало в каждой клетке его тела, заглушая голос разума, заглушая