Серая мышка для герцога - Мария Шарикова

Виктор прошёл в кабинет, запер дверь и, не зажигая свечей, опустился в кресло у камина. Огонь, почти угасший за время его отсутствия, слабо тлел, отбрасывая на стены дрожащие, призрачные тени. Он смотрел на эти тени, но видел не их. Он видел Эшли.

Её лицо в полумраке ниши, раскрасневшееся, с приоткрытыми губами, с глазами, в которых отражались страх и желание одновременно. Её руки, запутавшиеся в его волосах, притягивающие его ближе, когда разум кричал, что надо остановиться. Её тело, прижатое к его телу, — горячее, трепещущее, отвечающее на каждое его движение.

Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть эти воспоминания, но они не исчезали. Они впились в него, как заноза, как болезнь, от которой нет лекарства.

Он чуть не потерял контроль. Он, герцог Хэтфилд, циник и повеса, который всегда гордился своей выдержкой, который никогда не позволял женщинам влиять на его рассудок, — он был на волосок от того, чтобы взять её прямо там, в этой тесной, пыльной нише, под приглушённые звуки вальса и чужой смех.

И Эшли не сопротивлялась. Она отвечала. Её губы искали его губы, её пальцы сжимали его плечи, её тело льнуло к нему с такой жадностью, что у него темнело в глазах.

— Что же ты делаешь со мной, Эшли? — прошептал он в темноту.

Виктор встал, подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. За окнами спал Лондон — огромный, равнодушный, полный тайн и сплетен. Какая-то часть его знала, что он должен отступить. Должен дать ей возможность выбрать Райна, если она этого хочет. Должен исчезнуть из её жизни, пока не стало слишком поздно.

Но другая часть, та, что была сильнее разума, сильнее приличий, сильнее всего на свете, кричала, что он не может. Что эти пять лет молчаливого обожания были пыткой, но эти дни, когда он был рядом, когда он мог касаться её, целовать её, слышать её голос, они превратились в зависимость, от которой не было избавления.

Виктор вспомнил, как Эшли смотрела на него в самом начале вечера, когда танцевала с Райном. Её взгляд скользнул по залу, нашёл его и замер. В этом взгляде было столько противоречивых чувств. Тоска, страх, надежда, отрицание, что он забыл, где находится.

А потом Райн пригласил её на загородный приём. Виктор слышал этот разговор. Он стоял достаточно близко, чтобы разобрать каждое слово. И видел, как Эшли колебалась, прежде чем ответить согласием. Эту секунду, долгую, мучительную секунду, когда она, казалось, хотела отказаться.

— Ты не хочешь ехать, — прошептал он, обращаясь к её образу, стоящему перед глазами. — Я видел. Ты не хочешь быть с ним.

Но она сказала «да». Сказала, потому что так было правильно. Потому что так должно быть. Потому что она боялась признаться себе, что её чувства к нему, к Виктору, сильнее, чем все её девичьи грёзы о рыцаре в блестящих доспехах.

Он отошёл от окна, зажёг наконец свечи и сел за письменный стол. Нужно было написать письмо Люси и предупредить о леди Хартфорд, которая, без сомнения, тоже будет на этом приёме и которая, без сомнения, захочет отомстить. Нужно было распорядиться насчёт экипажа и вещей. Нужно было думать о том, как вести себя на этом проклятом приёме, когда Эшли будет рядом, а он не сможет прикоснуться к ней, не сможет поцеловать, не сможет даже смотреть на неё так, как ему хотелось.

Он взял перо, обмакнул в чернила и написал:

«Леди Уинтроп,

Прошу вновь простить мою бесцеремонность, но я должен предупредить вас: леди Хартфорд, вероятно, будет на загородном приёме у леди Брэдфорд. Она питает неприязнь к мисс Фэрроу и может попытаться навредить ей. Пожалуйста, будьте осторожны и не оставляйте подругу одну, особенно в тёмных аллеях или уединённых местах.

Я буду рядом и сделаю всё, что в моих силах, чтобы защитить её. Но ваша поддержка тоже необходима.

Искренне ваш,

В. Х.»

Он запечатал письмо, отложил в сторону и задумался. Что он скажет Эшли, когда увидит её? Как посмотрит на неё после того, что произошло сегодня? Сможет ли он снова играть роль равнодушного учителя, когда внутри всё горит?

— Не смогу, — ответил Виктор сам себе. — Я не могу больше притворяться.

Он встал, прошёлся по кабинету, останавливаясь у книжных полок, у карты на стене, у модели корабля, которую собирал когда-то в минуты редкого покоя. Всё это было частью его жизни. Холодной, правильной и такой пустой. А Эшли пришла и разрушила эту пустоту, заполнив её собой.

Он вспомнил, как впервые увидел её пять лет назад. Ледяная вода, её синие губы, её глаза, полные ужаса. И тогда, в тот миг, он понял, что не сможет жить, если с ней что-то случится. Это чувство пришло внезапно, остро, как удар кинжала, и не отпускало его все эти годы.

Виктор молчал. Наблюдал со стороны. Видел, как она выросла, похорошела, как её взгляд изменился — стал глубже, осмысленнее. Видел, как она смотрела на Райна, и каждый раз, когда его друг улыбался ей, у Виктора сжималось сердце.

А потом на балу у Мальборо он не выдержал. Подошёл, заговорил, предложил помощь. И теперь эта помощь превратилась в нечто совсем иное. В желание обладать, в ревность, в отчаяние.

— Ты не должна была целовать меня, — прошептал он, глядя на своё отражение в тёмном окне. — Если бы ты не поцеловала меня, я бы ещё мог отступить.

Но она поцеловала. Сама. В саду у Люси. Её губы коснулись его губ, и он понял, что пропал. Что нет пути назад. Что он будет бороться за неё, даже если это разрушит его.

Он вернулся к столу, взял чистый лист бумаги и написал короткую записку, адресованную Эшли. Он не собирался отправлять её. По крайней мере, не сейчас. Но ему нужно было выплеснуть то, что накопилось.

«Мисс Фэрроу,

Я пишу эти строки, зная, что никогда не отправлю их. Но я должен сказать вам то, что не могу сказать при людях.

Сегодня, когда вы танцевали с ним, я чуть не сошёл с ума. Каждый раз, когда он касался вас, мне хотелось разорвать его на части. Каждый раз, когда вы улыбались ему, мне хотелось кричать. Я ревную вас так, как не ревновал никого в своей жизни. И