Имя Твоё - Ася Богданович

Я приказал всем, кроме Коэна, работать в ночную смену. Сказал это тихо, почти шёпотом, но никто даже не посмел моргнуть. А когда мы остались одни, я молча дал ему консервы и хлеб.

***

На перекличках я перестал появляться — чтобы не встречать Ирину. Впрочем, я и раньше посещал их редко. Никогда не любил этих бессмысленных экзекуций, хотя мы, немцы, славились именно этим. Стоять под дождём, глядя на дрожащих женщин, слушать, как Герц или какой-нибудь охранник срывал голос до хрипоты, выкрикивая номера, — в этом не было ровным счётом ничего от военного дела. Я находил себе другие занятия, а если их не было, просто сидел в своей комнате, уставившись в окно.

Проверку завода переносили уже несколько раз, и я прекрасно понимал почему. Если к нам и вправду собиралось высшее начальство вермахта, то их приезд всё больше походил на прощальный визит к тяжелобольному. Положение на фронтах не было тайной ни для кого, а уж для Геринга — тем более. Сводки приходили каждый день: русские теснили нас на всех направлениях, и даже самый упрямый оптимист в комендатуре уже не верил в чудо. Становилось ясно: Польша была следующей.

Геринг… Да, Геринга многие ненавидели, видя в нём причину катастрофического снабжения армии, окружённой под Сталинградом. Ему приписывали и многое другое — алчность, непомерную самоуверенность, а иные даже трусость. Лично я относился к Герингу спокойно, почти снисходительно: кто знает, как трудно было ему тогда сказать фюреру правду — что с Паулюсом и его армией пора прощаться. Легко судить со стороны, когда сам не сидишь в кресле, откуда каждое неосторожное слово может стоить тысяч жизней.

Самого Геринга я ни разу не встречал. А вот Манштейна — да. Тот был у нас проездом, и я отдавал ему честь. Из всей верхушки вермахта я уважал Манштейна больше других — за его холодный, расчётливый ум, за великое умение планировать, за то, что он не поддавался панике даже в самые чёрные дни. За отсутствие маразматических национальных идей, которые в последнее время казались мне всё более абсурдными. И, если позволить себе нескромность, я и сам был в чём-то на него похож.

Но вся проблема заключалась в том, что русские никогда не воевали по нашим планам. В их языке есть слово «смекалка» — оно означает остроту мысли, воплощённую в неожиданное, порой безумное решение. Вот этим они и славились. Если русские затихали — значит, их смекалка уже работала в поте лица, и скоро мы узнаем, какой сюрприз они для нас приготовили. И этот сюрприз часто был нам не по зубам.

Воспоминания о войне нахлынули на меня внезапно, и я на мгновение снова увидел себя в своей части. Мы сидим на броне танка — я, Вебер, Линке, Бремер и тот молодой, чьего имени я уже не помню. Линке открывает банку тушёнки своей грязной, заскорузлой рукой, передаёт дальше. Бремер достаёт хлеб — чёрствый, крошащийся, но мы отламываем по куску и жуём, почти не чувствуя вкуса, потому что главное сейчас — не вкус. Главное — что мы вместе. Что мы живы. Что в эту минуту нас не обстреливают. Мы смеёмся над какой-то шуткой глупой, солдатской, смех этот кажется мне сейчас таким дорогим, таким настоящим…

Я вспомнил о своих товарищах так, будто это я здесь, а они всё ещё там, на фронте. Будто они воюют, а я отсиживаюсь в тылу.

Но на самом деле… на самом деле их уже давно нет. Все они погибли…

Все в разное время. Линке — под Дубно, прямым попаданием в танк. Бремер — в госпитале от гангрены, через три дня после того, как ему оторвало ногу. Про Вебера я уже рассказывал. А тот молодой — его убили через две недели после прибытия, в первой же контратаке. Я даже не успел запомнить его как следует. Только его голос, кажется, навсегда застрял в моей голове:

— После войны, командир, я куплю себе пивную и буду сидеть в ней до конца жизни. Вас всех, так и быть, буду угощать бесплатно.

После войны… Никто из них не увидел этого «после войны».

Я подумал, как здорово было бы сейчас попроситься на фронт — снять с себя всю эту чёртову ответственность за завод, за лагерь, за всю грязь, за всё безумие, что происходило здесь. Там, по крайней мере, всё было понятно: враг, цель, приказ. Там нет этой тошнотворной неопределённости, когда ты уже не знаешь, кто ты — воин или тюремщик, солдат или палач.

А здесь… Здесь каждый день приходилось смотреть в глаза людям, которых ты, по идее, должен был ненавидеть. Но у них не было оружия. У них не было формы. У них не было даже имени — только номера, выбитые на грязных тряпичных повязках. И ты должен был делать вид, что они — враги, что они — угроза, что они заслуживают того, что с ними происходит. Странное дело: прежде победа врачевала совесть, теперь же близость конца бередила старые раны и множила сомнения.

Я представил, как прощался бы с Ириной, если бы снова отправлялся на фронт. Пришёл бы в барак, вызвал бы её, и мы стояли бы друг напротив друга — она испуганная, сжавшаяся, я решительный, с собранным вещмешком за плечами. И я попросил бы её не держать на меня зла. Возможно, растрогавшись, она бы простила меня. Ведь я был готов простить её за те слова, которые до сих пор царапали мою душу, оставляя на ней глубокие, кровоточащие борозды. За одно её доброе слово ко мне я простил бы всё.

Как подло эти чувства нашли меня среди горы трупов, среди ада, где точно не было для них свободного места. Что Ирина могла видеть во мне, кроме мундира и погон? Что могло её привлечь, кроме страха и необходимости выживать?

Я провёл рукой по лицу, нащупывая морщины, и пытался определить, насколько они глубоки. Пальцы скользили по сухой, шершавой коже, и я чувствовал каждую борозду, каждый след, который оставили на мне годы войны, бессонные ночи, смерть моей семьи. Я был стар… Да, я чувствовал себя