Имя Твоё - Ася Богданович

За окном темнело. Где-то вдалеке послышалась команда — отрывистая, резкая, немецкая.

***

Проверка состоялась во вторник, 24 октября 1944 года. Инспектировать завод прибыл лично фельдмаршал Эрхард Мильх — человек с лицом учёного бухгалтера и холодными глазами, знавший цену всему, даже человеческой жизни. Бывший директор «Люфтганзы», отвечавший теперь за производство самолётов и боеприпасов, он ходил по цехам, щупая руками станки и заглядывая в отчёты, словно винодел, оценивающий свои сокровища в погребах. Его сопровождала свита из молодых штабных офицеров в безупречной форме.

Он проверял всё — даже чистоту в цехах, проводя пальцем в белой перчатке по труднодоступным поверхностям. В целом Мильх остался доволен показателями, но, отозвав меня в сторону, высказал негодование по поводу «демонстрации уныния» мной лично, что, по его словам, отражалось на работе сотрудников завода.

«Наши сотрудники — евреи, коммунисты, пленные русские, поляки и чехи, прошедшие через пытки, — ответил я, глядя поверх его головы. — Вряд ли мой боевой настрой улучшит их работоспособность».

Мильх сморщил тонкие губы. «Я составлю о вас характеристику, соответствующую реальности», — сказал он отчётливо, делая пометку в блокноте. Было ясно, что он ничего писать не будет.

Вечером Мильх ужинал у Гаудера. Были приглашены несколько офицеров и я, разумеется, тоже. Стол в конце октября 1944 года разительно отличался от прежних пиров: бобы, мясная подлива сомнительного происхождения, несколько кусков сыра, чёрствые булочки и три бутылки рейнского — последние следы былого благополучия. Мы надели чистое обмундирование, но серость мыслей и обречённость нашего будущего проступала сквозь парадный лоск.

Мильх отпивал вино и рассуждал о «воле фюрера» и «переломе в наступлении русских», но в его глазах читалась усталость — та, что бывает у человека, который сам не верит в собственные слова. Когда один из офицеров заговорил об участившихся налётах советской авиации, Мильх усмехнулся:

— Вы — солдаты вермахта. Или вы уже дрожите перед русскими самолётами? Каждый из вас должен понимать: вы не тыловые служащие. Вы такие же солдаты, как и те, кто на фронте. И каждый из вас обязан быть готовым в любую минуту дать бой врагу.

Он обвёл взглядом стол, но ничьих глаз не встретил.

***

Я несколько раз давал себе слово забыть об Ирине. Повторял эту клятву по утрам, глядя в мутное зеркало в ванной, и по вечерам, когда голова гудела от усталости. Но забыть не удавалось. Каждый день, словно заведённый механизм, я открывал папку с заводскими списками рабочих. Не ради дела. Не ради отчёта. А ради одного: найти глазами её фамилию. Убедиться, что она там. Что она ещё жива.

И когда эти несколько заветных букв складывались в её имя, я с лихорадочной поспешностью захлопывал папку. Словно кто-то мог заглянуть мне через плечо и прочесть мою слабость. Или словно я сам уличал себя в предательстве. Этот резкий, почти агрессивный щелчок крышки был единственным способом, который я придумал, чтобы отменить, стереть, уничтожить то, что только что произошло. Запретную привязанность к той, кто желал моей смерти и краха моей стране. Но я открывал папку снова. И снова. Каждый день.

Так проходило время. Не плавно, не ровно, а комками — в страданиях, в бесконечном алкогольном угаре, когда я уже нигде не находил утешения, в тоске, которая затягивалась под ложечкой тугим узлом.

В начале ноября наступила настоящая зима. Та, что раньше приходила на фронт внезапно, без предупреждения. Ударили морозы, поднялись ветры — пронизывающие, злые, они гуляли между бараков, забирались под шинели, выстужали душу. Даже раскалённые печи, которые топили до красна, не спасали. Дрова горели жарко, но тепло утекало куда-то в щели, и казалось, что этот холод — не только снаружи.

Это утро началось для меня слишком рано. Я проснулся от собственного кашля и долго лежал, уставившись в потолок. В полумраке мне померещились странные фигуры — округлые, размытые очертания, похожие на ангелов. Рука сама потянулась вверх, пытаясь коснуться их, пока не пришло осознание — это всего лишь клубы печного дыма, заносимые в комнату порывами ветра.

Ладонь прошлась по щетине — сегодня я не буду бриться. Лицо было бледным, почти серым, скулы заострились, а под глазами залегли такие тени, будто их нарисовали углём. Выглядел я откровенно плохо. На столе стоял пустой бокал и тарелка с крошками. Я крикнул дежурному, чтобы кто-нибудь прибрался и проветрил эту прокопчённую комнату. Честно говоря, я дошёл до того, что собственное отражение вызывало у меня только брезгливость.

Одевался я медленно: мундир, тёплая шинель, сапоги, фуражка, кожаные перчатки. Левая рука предательски ныла и плохо слушалась — сказывался пронизывающий ветер.

Четыре часа я провёл на заводе. На выходе увидел группу заключённых, сбившихся в кучу, словно стадо животных в стужу.

— Разойтись по работам! — крикнул я. — Нечего здесь толпиться!

Внутренний голос шептал: «Мало ли что… Сейчас и правда пушку выкатят из-под нар», как говорил Дениц.

Я уже подходил к своей комнате, собираясь переступить порог, как из-за угла появился Гаудер.

— На пару слов, герр Рихтер, — бросил он, жестом предлагая остаться.

Ловким движением он взбежал на ступеньки, демонстрируя былую молодецкую удаль, и теперь стоял наравне со мной, но глядел снизу вверх.

— Пришло предписание об эвакуации производства. Надо готовиться. — Голос Гаудера прозвучал звонко и даже, как мне показалось, радостно.

— Эвакуации? — вырвалось у меня с неподдельным изумлением. — Но куда? Ради всего святого, куда мы можем эвакуироваться сейчас?

— Чёрт возьми, Рихтер, не знаю! — Гаудер раздражённо мотнул головой. — Но план сворачивания производства нужен уже вчера. Транспорт, сроки, приоритеты… Распишите всё до мелочей.

— Так точно, — автоматически ответил я, и по едва заметному изменению в позе Гаудера понял: моя мгновенная покорность ему польстила.

И в этот момент я увидел Ирину.

Мир рухнул — просто перестал существовать за одну секунду. Гаудер, его голос, приказ, холод, ветер, даже само время — всё исчезло. Осталась только она.

Девушка шла через двор. Сгорбленная, маленькая, потерянная в этом огромном враждебном пространстве. Она тащила ведро — тяжёлое, полное, неподъёмное для неё. Каждый шаг давался с трудом, словно она продиралась сквозь стену ледяного воздуха. Будто видение, которое моё истерзанное, обессилевшее сознание само выдумало — просто потому, что больше не могло выносить этой разлуки.

Я замер. Сердце пропустило удар, потом ещё